5. Перед закатом

Помните загадку Сфинкса о человеке - ту самую, которую из множества людей удалось отгадать одному-единственному, Эдипу? Звучала она примерно так: кто утром на четырех ногах, днем на двух, а вечером на трех? Очевидно, в те времена, когда рождался миф об Эдипе, даже сама метафора, устанавливающая тождество двух отрезков времени - протяженности одного дня и одной человеческой жизни, - была доступна не массовому сознанию, но только избранным, умеющим наблюдать и думать.
Тот, кто способен был уловить эту закономерность, улавливал и другую - при всем несходстве, даже противоположности двух состояний, начального и финального, детства и старости, их объединяем одна общая черта - беспомощность, несамостоятельность, и именно в этом два периода противостоят собственно жизни.
"Третья нога" - костыль или клюка - соотносится с физическими параметрами старости: убыванием сил, наступлением болезней. Но символически ее можно представить себе и как необходимость в особой, внешней поддержке, вытекающую из тяжести психологических проблем, которые лавиной наваливаются на стареющего человека. Взять хотя бы одно - невозможность жить так, как за всю жизнь человек привык: и в смысле занятии, способов заполнения каждого дня, и в смысле физического самочувствия, не говоря уже о материальных возможностях, о сужающемся круге общения (ровесники уходят один за другим, тем, кто помладше, ты все более заметно становишься неинтересен)... Даже людям по натуре цепким, адаптивным, энергичным приспособление к переменам дается с таким трудом, что порой кажется - столь неравная борьба зримо сокращает отпущенные Богом сроки пребывания в этом мире.
И сколько раз приходилось наблюдать: с годами убывают интересы, снижается общая активность, человек начинает меньше читать, явно выбирая легкое, необременительное чтиво, затормаживаются его эмоциональные реакции, он словно бы даже не все улавливает из того, о чем при нем говорят. Семидесятилетней женщине две недели не рассказывали о смерти ее родной сестры: подумать было страшно, как воспримет она эту горестную весть, они ведь, сестры, были так привязаны друг к другу, несчастная или тут же последует за умершей, или тяжело заболеет... Но сколько можно скрывать такие события! Заикаясь, запинаясь, готовясь вызывать "скорую", близкие все же сообщили ей о том, какое несчастье постигло семью. Конечно, это вызвало рыдания, горестные упреки - как вы могли, вы не позволили мне проститься с любимой сестричкой! Но слезы на удивление быстро высохли. Невестка колебалась, тактично ли в такой день звать бабушку к ужину, - старушка вышла сама, отсутствия аппетита у нее никто не заметил. И ночь проспала спокойно, хотя утром, проснувшись, опять много плакала. В последующие дни воспоминания о сестре посещали женщину все реже, причем о ее кончине вообще практически не упоминалось, это было как бы забыто, речь шла о каких-то давних событиях, в которых они обе участвовали...
И вот на этом фоне - общего затухания, прогрессиругощей инертности - негаснущая энергия, вкладываемая б переживание различных моментов, связанных с деньгами, отрадных или огорчительных, кажется порой оазисом в пустыне. На малоподвижных лицах оживляется мимика, более динамичным становится жест. Не всегда это касается собственных денежных дел пожилого человека, его личных приобретений или потерь - это вполне могут быть чьи-то чужие деньги или деньги вообще. В любом случае тонизирующее их действие поражает.
Первое, что сразу приходит в голову, - деньги ведь и есть та самая "третья нога", без которой старость чувствует себя такой неустойчивой, готовой вот-вот рухнуть. Кажется, что именно в этом возрасте деньги с такой очевидностью и неоспоримостью приравниваются к самой жизни. Ведь статистичёский факт - в более богатых странах, а в них в наиболее обеспеченных слоях населения продолжительность жизни заметно выше. Конечно, эта более высокая жизнеспособность закладывается с момента рождения, даже до рождения и постепенно накапливается на всем протяжении земного пути. Но и уже после наступления старости разве можно сравнить защищенность состоятельных людей и бедняков! Качество питания, уровень медицинской помощи, доступные формы активности, противостоящие безрадостному прозябанию в четырех стенах, всевозможные удовольствия на долгий срок продлевают чувствительность к разнообразным вкусам и ароматам - все это в любом обществе распределяется пропорционально тому, сколько у кого есть денег. А уж о том, как выручают деньги в любых сложных ситуациях, падаю-ших как снег на голову, как при их наличии уменьшается страх перед будущим, можно вообще рассказывать без конца.
Страшный, роковой барьер - приход в состояние, когда человек теряет способность обходиться без посторонней помощи. Он не привязан к какому-то определенному возрасту: бывает, что это случается в самой глубокой старости, но порой беспомощность настигает сравнительно рано, когда страшно и подумать о том, что обстоятельства полностью выключают тебя из жизни.
Представьте себе: старый, опытнейший педагог, общительная женщина, десять с лишним лет слышать не желавшая о выходе на пенсию, даже нагрузку почти не уменьшавшая, вдруг в результате несчастного случая ослепла. При ее характере, при ее привычках - настоящая катастрофа. Но спасение нашлось - исключительно благодаря деньгам. К ней на несколько часов в день стала приходить интеллигентная, тоже немолодая дама, нуждавшаяся в дополнительном заработке. Сначала просто - почитать газету, книгу, написать под диктовку ответ на письмо. Потом оказалось, что в этих письмах, многие из которых приходили от бывших учеников, часто встречались вопросы чисто профессиональные. Записав несколько ответов, по существу - развернутых, подробных консультаций, помощница стала уговаривать учительницу обратиться в редакцию журнала, предложить свои услуги. Поколебавшись, женщина согласилась, и постепенно наладилось обою-дополезное сотрудничество-Инвалидность отступила. Лишний раз было доказано, что сила духа и воля к жизни преград не знают. Но в основе-то все-таки были деньги, никуда от них не денешься. Если бы ослепшей женщине едва хватало на хлеб, если бы нечем было платить за помощь, какой тут был бы выход?
На самых разных языках выражение "думать о старости" имеет один - самый простой и назидательный смысл: копить деньги. Откладывать, хотя бы понемножку, не позволять себе, как бы ни были велики соблазны, тратить все, проживая золотую пору жизни. Время старости капризно и непредсказуемо. С одной стороны посмотреть - вроде бы и потребности заметно снижаются, притупляется, а потом и вовсе исчезает жажда новизны, разнообразия, и дети, кто лучше, кто хуже, но устраиваются, идут уже своей дорогой, освобождают о забот о себе. Но именно в старости нередко подстерегают нас испытания, бросающие вызов не только крепости нашего характера, но и прочности кошелька. И очень часто бывает, что вынести их дано только тому, для кого деньги - не проблема.
Психологи отмечают у многих людей удивительно раннее появление мыслей на эту тему. Что такое, по современным меркам, 50 лет? Человек и выглядит, и чувствует себя "как огурчик". Он далеко еще не считает завершенной свою карьеру, мысленно примеривается к возможным повышениям или перспективным переходам, строит планы, интригует, если ему ниспослан подобный дар, бестрепетно принимает заманчивые предложения. Не считает он себя "вышедшим в тираж" и в сексуальной сфере. Изменяются формы кокетства, сам характер контактов, но убеждение, что это важнейшая часть его жизни, что он имеет полное право на свою порцию счастья, а если его нет, надо проявлять активность, во весь голос предъявляя судьбе свои требования, - такое убеждение еще всецело им владеет. Но именно начиная с 50 лет меняется содержание разговоров. Как первые желтые листочки, пестреющие в мощных массивах августовской зелени, появляются частые упоминания о пенсии, о разных способах повысить ее размер, о циркулирующих постоянно слухах на тему об изменениях в пенсионном законодательстве... Какая пенсия, если от нее отделяет столько лет, да и когда наступит этот возраст, многие наверняка захотят еще какое-то время поработать! Впрочем, люди и не воспринимают эти разговоры как относящиеся непосредственно к ним. Но само слово - пенсия - задевает их так, как никогда до сих пор не задевало, им трудно становится переключиться на другое, они как бы ведут беспрерывно смотр своих сил: достаточно ли я подготовлен, все ли предусмотрел... В этом мне видится одна из главных причин ни с чем не сравнимого бедствия, постигшего российских стариков в годы реформы. Она не в том, что пенсия мала, а товары стали дороги. При советской власти размер пенсий тоже никак не соответствовал прожиточному минимуму, разве что цифры эти никогда не оглашались и некому было жаловаться. Да и много ли, вспомним, встречалось людей, живших только на пенсию? Одни продолжали работать, другие подрабатывали, кому-то помогали родственники, кого-то кормила земля, и углы сдавали приезжим, а самые отчаянные, рискуя серьезными неприятностями, потихоньку перепродавали добытый в долгих очередях дефицит - короче, все как-то выкручивались, и, поскольку иного состояния не знали, не относились к нему как к трагедии. И в этом неоценимую поддержку оказывали старикам денежные накопления. Их величина больше зависела не от получаемых доходов, а от характера людей, от их отношения к деньгам. Случалось, всю жизнь человек умудрялся прожить буквально на гроши, но на книжке или, как у нас говорили, "в чулке", собрать по копеечке, по рублику целое состояние. Ну, а менее предусмотрительные, не умеющие извлекать удовольствие из повседневной экономии даже при больших деньгах, думали о сегодняшних нуждах, а не о мифическом "черном дне"; в итоге эта домашняя финансовая стратегия, к которой нигде в мире народная мудрость не питает уважения, оказалась наиболее оправданной... Но даже при ней образовывались небольшие сбережения, хотя бы потому, что кризис нарастал исподволь, прилавки пустели, потратить деньги становилось едва ли не труднее, чем заработать.
Но все эти отложенные, припрятанные, отнятые у себя самих суммы, впечатляюще солидные и смехотворно маленькие, образовавшиеся стихийно или в результате многолетних усилий самодисциплины, - для стариков или приближающихся к старости все они были равноценны психологически. Они олицетворяли ту самую "третью ногу", на которую не всегда обязательно опираться, но необходимо знать, что она у тебя наготове. Они давали внутреннюю уверенность, поддерживали чувство независимости, смягчали нарастающий с годами страх перед будущим. Три тысячи рублей сейчас - стоимость одного хлебного батона. Три тысячи рублей в доперестроечные времена казались очень внушительной суммой, целым капиталом, огромная часть населения никогда в жизни не держала ее в руках целиком. Считать ее серьезной защитой от настоящих бедствий нельзя было и тогда, но для создания внутренней брони - "я готов ко всему, я не пропаду" - удивительным образом хватало и куда меньших денежных объемов.
Инфляция выбила из-под ног эту опору, превратив накопления в пыль. Из всех травм, полученных народом России за последнее десятилетие, эта оказалась самой тяжелой, непоправимой - просто потому, что у людей, которым она нанесена, не было в запасе времени, чтобы прийти в себя и обрести, взамен утраченной, иную психологическую опору.
Я часто думаю об этом, разговаривая со стариками. Конечно, с экономической точки зрения их рассуждения нестерпимо наивны. Да не были они обладателями крупных, в точном смысле слова, состояний и не могли ими быть по самой природе советского общества! Только в нашей бедной стране, на фоне общей скудости их сбережения могли оцениваться всерьез. Когда вокруг начали появляться действительно богатые люди со своими возможностями, со своими стандартами благосостояния, со своими способами приумножения капиталов, в любом случае то, чем располагали старики, стало бы выглядеть тем, чем и было в действительности, - жалкими крохами. Ни при каких индексациях вкладов, ни при каких финансовых хитростях эти деньги не выросли бы до величин, необходимых сейчас, допустим, для прохождения курса лечения в хорошей зарубежной клинике, для покупки недвижимости, для успешного старта в предпринимательстве.
Но стариков невозможно в этом убедить. Их сознание упрямо отталкивает от себя простейший факт - даже если бы их сбережения полностью сохранились, жизнь в течение последних лет не стала бы заметно лучше. Этого не произошло бы и в том случае, если деньги по-прежнему играли бы роль НЗ, неприкосновенного запаса, и даже если бы понемножку расходовались: ну, невозможно было бы их растянуть надолго, не превратились бы благодаря им бедняки в богачей! Нет, бесполезно стараться - фантазия рисует старикам другие картины, они безоговорочно верят, что если бы государство их не ограбило, то хватило бы на все: и жить, ни в чем не нуждаясь, и на будущее держать основательный запас, и даже, быть может, поигрывать на финансовом рынке - почему нет, удается же всяким пройдохам делать из денег деньги! И опять-таки: если подойти к этим расчетам с цифрами в руках, все сразу рассыпается, но психологическая сторона дела представлена в них совершенно точно. Если бы кто-нибудь додумался выдать старикам, вместо отнятых денег, хотя бы письменное обязательство вернуть их, как взятые в долг, пусть в самом неопределенном будущем (подобно тому, как это делалось при знаменитых сталинских займах), - реально это не привнесло бы никаких перемен, но психологически перестроило бы ситуацию разительно.
Нужно еще принять в расчет специфический российский обычай - защищаться от гнетущих мыслей о смерти действиями, которые, по виду, имеют противоположный смысл. Пожилой человек, особо, специально и подробно это оговаривая, откладывает деньги на собственные похороны. В некоторых слоях общества принято идти еще дальше - покупать вещи, которые будут надеты при сборах в последний путь, отдавать на этот счет детальнейшие распоряжения. Казалось бы, все это должно только усилить тоскливое предчувствие неотвратимо близящегося конца. "Ну, чем ты забиваешь свою голову, прекрати сейчас же, может, ты еще всех нас переживешь!" - говорят порой в сердцах младшие члены семьи, которым и в самом деле проще избегать любых упоминаний о смерти. Но это - от непонимания старческой психологии, которая уже не может защищаться средствами вытеснения. Прогнать тяжелые мысли нельзя - но сделать их менее мучительными можно. Я принимаю тебя, предстоящее, я иду тебе навстречу спокойно и мужественно, я жил достойно и уйти из жизни сумею так же - таков символический подтекст этой игры с погребальным реквизитом. И психоаналитик может подтвердить, что перенести такой страх - четко обозначенный, названный по имени, извлеченный на поверхность сознания - легче, чем вытесненный, а потому непонятный, коварно принимающий неведомо какие обличья.
Это вековые наработки культуры, имеющие силу генетических кодов, это то, что человек, утрачивая, неспособен возместить ни широтой, ни изворотливостью своего ума. В общей сумме денежных потерь эти конкретные утраты, может быть, совсем невелики (прощальные ритуалы много не требовали), но именно они, не исключено, оказались самыми непереносимыми, самыми непоправимыми. Об этом достаточно много у нас говорилось, но как-то поверхностно, несерьезно, в одном ряду с другими тяжелыми обстоятельствами, обрушившимися на стариков. Иногда - с оттенком снисходительности: да, мол, появляется у пожилых такая причуда, и ее приходится уважать, хотя мы-то с вами понимаем, что по строгому счету не такое уж это большое несчастье, особенно по сравнению с такими настоящими бедами, как массовая задержка пенсии или развал бесплатной медицины! И в этом обнаруживается полное непонимание того, что произошло. Никто никогда не узнает, у скольких людей разрушилась естественная, единственная защита от самой главной жизненной реальности - от мысли о неотвратимости смерти. Отнятые деньги впрямую обернулись годами отнятой, недожитой жизни...
Передо мной удивительная книга - "Психическое старение". Автор ее - мой друг и коллега Николай Феофанович Шахматов. Книга сугубо специальная, написанная врачом и для врачей. И при всем при этом - неожиданный эпиграф из Цицерона, сразу перекидывающий мостик между читателем и автором: "Для меня лично создание этой книги было столь приятным, что оно не только сняло с меня все тяготы старости, но даже сделало ее тихой и приятной".
...Осенью 1953 года - я работал тогда в Иркутске - Московский НИИ психиатрии Министерства здравоохранения РСФСР проводил большую научную конференцию. Москва, столица - у нас, на периферии, эти слова звучали магически. Это чувствовал не только я, неоперившийся юнец, но и мои руководители, казавшиеся мне людьми, все на свете повидавшими. Местом проведения конференции был избран Хабаровск, это еще больше поднимало ее значение. Как отнесутся к нашим докладам "киты" психиатрии? Тема моего выступления была сформулирована так: "Влияние гипнотического внушения на деятельность искусственного пищевода".
От Иркутска до Хабаровска поезд шел больше трех суток. Проводники разносили чай в блестящих серебряных подстаканниках, всю дорогу в нашем купе не смолкали разговоры. Вспоминали о деле "врачей-вредителей": мало кто мог тогда разобраться в том, как произошло такое, - утверждалось, что их вина полностью доказана, а вскоре последовала полная реабилитация. Гадали, зайдет ли на конференции речь о павловском учении. Московские и ленинградские специалисты пишут о лечении сном, которое дает у них прекрасные результаты, а у себя, в Иркутске, мы ничего похожего не видим... Жизнь вступала в новый этап, но это скорее предчувствовалось, чем сознавалось.
На вокзале в Хабаровске нас встретил красивый молодой человек, стройный, подтянутый. "Николай Шахматов", - представился он и сказал, что ему поручено шефство над двумя гостями из Иркутска, - я оказался в их числе. На правах хозяина Коля заказал столик в ресторане, и к концу вечера стало казаться, что мы знакомы давным-давно. Молодого хабаровского врача, как выяснилось, мучили те же проблемы, что и нас. Со всей научной добросовестностью пытался он применять высочайше одобренные методики, освященные именем Павлова, а обещанного эффекта достичь не удавалось. В чем же дело? На первом году после смерти Сталина это был тяжелейший, непосильный для многих вопрос. Прирожденная Колина честность и прямота боролись с внутренней дисциплиной, укрепленной окружавшей нас от рождения атмосферой идолопоклонства: проще казалось не поверить собственным глазам, чем насаждаемым сверху догмам. Я сразу понял: мой новый друг из тех, кто своим глазам доверяет больше.
Когда при мне кто-нибудь упоминает о "шестидесятниках" - удивительном, уникальном поколении, обозначившем своей судьбой водораздел между эпохой тоталитаризма и временем медленного, трудного движения к демократии, - несколько лиц сразу же встают перед моим мысленным взором, и едва ли не самое яркое среди них - он, Коля, Николай Феофанович.
Взгляд на это поколение компонуется обычно по идейным, политическим признакам: их программы, их отношение к тоталитаризму и социализму, их прорывы и заблуждения. Для меня же на первом месте стоят чисто человеческие характеристики - может быть, потому, что это явление я изучал не по книгам или архивным материалам, это огромный, необычайно дорогой мне кусок моей собственной жизни, моя молодость.
Ощущение пелены, упавшей с глаз, преодоления ошибок, обретения истины, охватившее после XX съезда всю страну, особенно сильно переживалось младшей частью общества, запечатлеваясь в ее менталитете. Ключевым, знаковым для нас стало слово "правда". Самыми непростительными грехами считались ложь и лицемерие.
Психиатру в силу самой природы его профессии трудно смотреть на мир сквозь розовые очки. Он видит наимрачнейшую изнанку общественной жизни. Даже огородив самого себя частоколом из латинских терминов, как фильтром, исключающим возможность иных подходов к болезни, кроме чисто медицинского, врач не может игнорировать социальные корни многих психических патологий. Размышляя об участи своих больных, о перспективах их адаптации, об обеспечении хотя бы минимально сносного их существования среди людей, считающихся здоровыми, психиатр, хочется ему или нет, повседневно занят анализом общественных отношений и нравов. Бесспорно, мы были идеалистами, хоть мне и поныне трудно решить однозначно, заключалась в том наша сила или слабость. Но проявлялся наш идеализм не в стремлении выдавать черное за белое. Мы верили в то, что зло победимо, что одолеть его предназначено нам, что мы вполне способны с этим справиться.
Шахматов, будучи совсем еще молодым человеком, занялся психическими проблемами старости. И эта сложная, слабо разработанная в то время теоретически и такая горькая с позиций практикующего врача область стала для него делом и смыслом всей жизни.
Вспоминаю, как мы с Николаем Феофановичем были приглашены участвовать в совместной советско-американской конференции по проблемам психоэндокринологии. Коля выступил с докладом о роли социальных факторов в психическом старении. Наблюдая, какой интерес вызвал к себе Шахматов у зарубежных коллег, я думал о том, как верна старая пословица о равнодушии отечества к своим пророкам. Трудно по достоинству оценить масштаб деятельности человека, ровно, несуетливо, с огромной внутренней самоотдачей работающего рядом с вами на протяжении сорока с лишним лет. Его научная плодовитость, его авторитет начинают представляться чем-то обыденным, само собой разумеющимся... Чтобы прозреть, нужна резкая смена обстановки, фона, надо своими глазами увидеть реакцию других людей, не притупленную многолетней привычкой.
С такими же чувствами читаю я и книгу Шахматова "Психическое старение", поразительную по емкости и глубине анализа. Только представьте себе: первые исследования, послужившие для нее материалом, были выполнены еще в 60-х годах, и с того времени работа, по существу, не прерывалась. Гигантская исследовательская база, - по самому грубому счету у меня получилось, что свыше восьми тысяч человек присутствуютв тех обобщенных портретах, с помощью которых Шахматов разбирает, классифицирует, иллюстрирует психические проблемы позднего возраста. Множество ассоциаций, живых картин, встающих за лаконично сформулированными выводами, - ведь как ни старался автор удержать себя в строгих академических рамках, сама тема постоянно выводила его в русло философских размышлений о смысле и предназначении старости, а сам его возраст, увы, в процессе работы не убывавший, вносил в строй рассуждений щемящую, личную ноту. Сколько раз рука сама тянулась к телефону, чтобы набрать знакомый номер! Немедленно высказать согласие или протест, удовольствие от особо удачно написанной страницы или собственную, разбуженную чтением мысль - что может быть естественней между друзьями, прошедшими рука об руку долгий и очень нелегкий путь! Но некому уже было меня выслушать...
Так что же такое старость, старческая психика, с точки зрения ученого, посвятившего этой проблеме свою жизнь? Необходимость пересмотреть многие из сложившихся, давно бытующих в массовом сознании установок и представлений становится очевидной уже при взгляде на титульный лист, на котором обозначен парадоксальный, сбивающий в первую минуту с толку подзаголовок: "Психическое старение: счастливое и болезненное". Болезненное - это понятно, это и в комментариях не нуждается. Не зря с таким страхом отсчитываем мы каждый год, приближающий нас к старости, не случайно даже самые бестактные и злые люди никогда не воскликнут: "Ах, как вы постарели!" - даже если это очевидно. Но именно поэтому упоминание о счастье, применительно к старости, вызывает прилив недоумения.
Может быть, все дело в том, что старость, в отличие от других возрастных периодов, не знает четко обозначенных границ? Есть, правда, общепринятая классификация, указывающая точно, когда пожилой человек становится стариком, но жизнь убеждает нас, что это не более чем условность. Внешний вид, подвижность, работоспособность, коммуникабельность, вкус к жизни - что считать нормой для 60, для 70, для 80 лет? Олег Ефремов, справивший только что семидесятилетний юбилей, руководит крупнейшим театром, ставит спектакли, полностью отвечает всем представлениям о творческом лидере, притом что никому не приходит в голову рассматривать его как долгожителя, патриарха, - вокруг него совсем не мало сверстников. Но в те же 70 лет наверняка встречались вам люди в крайней степени дряхлости, разбитые, беспомощные... И невозможно сказать, где правило, а где отклонение от правил. Может быть, счастливая старость - это именно отсутствие ее в возрасте, перешедшем за роковую черту?
Нет, профессор Шахматов думал по-другому. Залог счастья, в его понимании, - это прежде всего согласие со своим старением, при котором все остальное - и материальная обеспеченность, и состояние здоровья, и даже наличие близких людей - играет роль всего лишь привходящих, сопутствующих обстоятельств. Они не имеют решающего значения для способности человека находить положительные стороны в своем новом, старческом бытии, испытывать высокие радости.
"Среди различных форм психического старения оказывается возможным выделить именно такие благоприятные формы, которые заслуживают достаточно сильного и достойного их обозначения и названия. О счастливой старости можно говорить, когда старый человек удовлетворен своей новой жизнью, удовлетворен ролью, которую он в ней играет. В этом случае доминирующее положение занимает жизненная ориентировка на настоящее. Проекция на прошлое, устойчивые планы на будущее особого значения не имеют. Обычно при этом происходит пересмотр жизненных установок и взглядов, что сопровождается выработкой новой созерцательной, самодостаточной жизненной позиции, удовлетворенностью настоящим положением. Отношение к собственному старению - результат собственной мыслительно-нравственной работы старого человека или результат установок, внушенных ему всем строем общественной жизни. Соответствующая психологическая перестройка доставляет пожилому человеку новые, незнакомые по прошлому высокие радости. Образцы подобного отношения к собственному старению в избытке приводятся в самоописаниях известных и прославленных стариков. Однако подобные переживания в большей или меньшей степени свойственны всем пожилым людям..." И это вовсе не предполагает постоянного или даже эпизодического физического комфорта! Слабость, болезненные ощущения, мелкие или значительные аварии в органах и системах организма тоже неизбежно сопутствуют старости, и "известным и прославленным старикам" суждено бывает от них страдать ничуть не меньше, чем рядовым и безвестным. Легко представить себе это в виде весов, находящихся в состоянии неустойчивого равновесия - сейчас доминирует одно, в следующую минуту - другое, и спокойное, терпеливое отношение к собственной недужности составляет одно из важнейших условий готовности принять старость такой, как она есть. "Счастливая старость как явление представляет собой понятный, реальный и желательный выбор для каждого стареющего человека, когда именно такая форма завершения жизни представляется единственно возможной личной перспективой. Что же касается самих старых людей, то стремление к счастью и в старости так же живо, как и на любом из более ранних жизненных этапов".
Сложившиеся в массовом сознании установки влияют не только на то, с каким чувством встречает человек закатную пору своей жизни, но и на то, каким видится он окружающим. Легко может сложиться впечатление, что в разных местах живут разные старики. Где-то - мудрые, мягкие, просветленные, исполненные достоинства. А где-то - наоборот: вздорные, неуживчивые, эгоистичные. На самом деле, как и в любом возрасте, среди стариков попадаются и те и другие: приятные и неприятные, легкие в общении и способные отравить жизнь всем вокруг, и так - везде. Разница - в ожиданиях, в отношении к старости, как таковой. Какое место занимают старики в жизни общества, на что, по установившейся традиции, они имеют право?
"Мама стала просто невыносима", - говорит сравнительно молодая женщина, уставшая от ежедневных ссор со старухой матерью, и в этом кратком суждении выдает целый букет засевших в массовом сознании стереотипов. "Стала", констатирует она, - следовательно, изменилась в худшую сторону; раньше такой не была. Так ведь известно - характеры на склоне лет портятся, и для этого не надо искать никаких причин, кроме самой старости. И над тем, кто виновен в участившихся конфликтах, тоже нет никакой нужды ломать голову: естественно, тот, кому как бы самой природой предписано мало-помалу впадать в маразм! Сравнительно недавно на таких позициях стояла и медицина. Считалось, что в старости черты личности заостряются, огрубевают, превращаясь в настоящий порок: аккуратность, бережливость принимают вид отталкивающей жадности, упорство перерождается в бессмысленное упрямство, осторожность - в трусость...
Шахматов на основании своих многолетних наблюдений приходит к другим выводам. Он четко разделяет в свойственных старости психических процессах норму и патологию. "Трудные" старики (по аналогии с "трудными" подростками) при ближайшем рассмотрении чаще всего оказываются просто больны. Их заболевания специфичны, поскольку биологической основой для них служат возрастные нарушения в мозговых структурах, но это именно заболевания, к которым так и нужно относиться: больной человек не может быть плохим. Но если исключить из рассмотрения эти случаи, целиком попадающие в область врачебной компетенции, обнаруживается, что никакого изменения личностных характеристик в старости не происходит, ни нравственные, ни социальные качества личности не утрачиваются. В том главном, что всегда составляло стержень его индивидуальности, человек остается самим собой, интеллектуальные и творческие возможности его не покидают. Вот только психический тонус снижается, и это мешает действовать - не только на пользу другим, но и отстаивая свои собственные интересы, и это создает особую беззащитность старости.
При взгляде снизу вверх старость кажется пугающей. Когда человек, находящийся во цвете лет, проводит мысленно ревизию своих жизненных обстоятельств - чем он дорожит, к чему стремится, чего мечтает достичь, - ему трудно найти среди всего этого что-то такое, что скрасит его жизнь на склоне лет. Любовь, способность к деятельному самоутверждению, общественное признание - все это уйдет. Так что же останется? Нужно состариться самому, чтобы полностью прочувствовать, как разительно меняется при этом взгляд на окружающее, на жизнь, на самого себя. Исследования показывают, что процент людей, считающих себя счастливыми, в старости и в молодости практически одинаков. Иным становится лишь сам характер этого счастья: счастливые переживания в старости не проецируются на будущее и полностью исчерпываются восприятием настоящего.
"Сегодняшнее старческое существование, - пишет Николай Шахматов, - принимается без каких-либо оговорок и без планов к изменению в лучшую сторону. Спокойный и созерцательный образ настоящей жизни сам по себе исключает какой-либо вид борьбы или какие-либо устойчивые стремления. Окружающая жизнь, сегодняшнее состояние здоровья, физические недуги, быт воспринимаются терпимо, такими, какие они есть. Подобное отношение к самому себе и к окружающим представляет для пожилого человека новую ценностную жизненную установку. К этому времени обычно определяются и новые интересы, ранее не свойственные данному человеку. Среди них особо выделяются обращение к природе, укрепление различного рода морально-нравственных установок. Пожилые люди отмечают появившееся желание бескорыстно быть полезным окружающим, в первую очередь больным и слабым, иногда впервые появляется любовь к животным. Часть из этих пожилых открывает для себя, что старость благотворно повлияла на их возможности творчески обработать накопленный опыт, и сознание этого способствует укреплению чувства удовлетворенности собой. Нам нередко приходилось встречать пожилых, впервые обнаруживших у себя наклонность к стихосложению".
Вообще, добавил бы я, к литературному творчеству - гигантская, пополняющаяся с каждым годом библиотека мемуарной литературы служит тому прямым свидетельством. Известны художники, впервые взявшие кисть в руки лишь в старости, а раньше ни потребности такой не испытывавшие, ни о наличии у себя творческого дара не подозревавшие. Но внутренний смысл всего этого именно таков, каким виделся он моему другу: "Идет активный мыслительный процесс, направленный на решение вопросов "познания смысла собственного существования", "познания себя", т.
е. вопросов, составляющих содержание жизни человека. Именно при этом варианте психического старения имеется полное согласие с самим собой, согласие с естественным ходом событий и, наконец, согласие с неминуемостью завершения собственной жизни". Только в этом смысле и можно считать справедливым распространенное мнение об особой, старческой мудрости. Она - в спокойном, рассудительном, достойном принятии собственного старения.
И точно по контрасту очерчивается представление о старости несчастной - отвергаемой, неприемлемой, когда вся жизнь человека превращается в борьбу, отчаянную и безысходную, с неотвратимым. С врачебной точки зрения ее нельзя приравнять к болезни, хотя тяжесть, мучительность сопутствующих психических состояний вполне под стать настоящему заболеванию.
"Не хочу стареть!" - их общая доминанта, хотя проявляться это может в самых различных формах. Кто-то впадает в настоящую депрессию, хоть и без характерных признаков нервно-психического расстройства, - но переносить ее ничуть не легче. Человек становится мрачным, ничто его не радует, все представляется пустым и ненужным, малозначащим, неинтересным. Основной мотив высказываний и переживаний - факт собственного старения, воспринимаемый исключительно негативно: все плохо, а дальше будет только хуже. Общество сверстников оказывается неподходящим: в них, как в зеркале, видится лишь отражение собственной немощи и несостоятельности. Но такое же отрицательное отношение вырабатывается и к общению с молодыми - рядом с ними, на их фоне, протест против происходящего еще больше усиливается. Любые попытки поддержать, успокоить, утешить его кажутся такому человеку неискренними, пустыми и дают обычно обратный эффект. Но и не реагировать, делать вид, что ничего не замечаешь, тоже нельзя, потому что это воспринимается как обидный знак невнимания, как подтверждение и без того тягостной идеи собственной никчемности и ненужности.
Иногда кажется, что наступает просвет. В разговоре с благожелательно настроенным собеседником на лице старика вдруг разглаживаются горькие складки, проявляется живая реакция на шутку, неподдельный интерес к чему-то. Или после удачного выхода в свет поднимается настроение (а такие люди, хоть и высказываются о развлечениях скептически, от них, как правило, не отказываются). Но проходит совсем немного времени, и этот положительный эффект исчезает, события, которые его вызвали, переоцениваются в памяти, начинают представляться такими же пустыми и ненужными, как и все остальное. И эта депрессия, вызванная старостью, как таковой, может длиться годами, иногда - до самой смерти.
Распространен и другой тип возрастной реакции - ипохондрическая фиксация на собственных недугах. Плохое самочувствие становится главным содержанием жизни, вытесняя из мыслей и разговоров все другие темы и сюжеты, - пожилой человек действительно кажется окружающим очерствевшим эгоистом, поскольку до него ничто не доходит из того, что их волнует. При этом необязательно нездоровье должно проявляться в каких-то нестерпимых болях. Достаточно простого недомогания или даже чисто внешних проявлений старости - морщин на лице, выпадения волос, - которые вообще не дают болевых ощущений. Все равно это состояние переживается и преподносится другим как исключительно тяжелое, непереносимое и, главное - ничего общего не имеющее с естественными возрастными процессами. Как и в случае с ситуационной депрессией, попытки подбодрить и успокоить старика вызывают у него раздражение, недовольство. Ну а врач, который скажет: "Для ваших лет вы держитесь молодцом", - тут же превратится во врага. Друг - это тот, кто подскажет способ преодоления тягостных проявлений старения, обратного развития биологических процессов. Этим без зазрения совести пользуются в наши дни всевозможные "целители" и "маги".
Разъедающее душу чувство недовольства своим нынешним положением предрасполагает старческую психику и к другим типичным реакциям. В рассказах пожилых людей, например, часто фигурируют "недоброжелатели" - прежние сослуживцы или начальники, коварно присвоившие себе их заслуги, может быть, родственники или соседи. В отличие от настоящего бреда, эти эпизоды не вызывают у рассказчика страха или тревоги, и число их со временем не растет - но примечательно уже то, что из множества событий минувшей жизни память отцеживает именно эти штрихи, всплывающие в разговорах постоянно. Похоже, старик сам не замечает, что именно с вами он говорил об этом уже не сосчитать сколько раз. Если вы покажете, что не разделяете его оценок, он перестанет обсуждать с вами эти события, но для него они будут по-прежнему актуальны. Шахматов называет эти идеи "бредоподобными", хоть часто и можно нащупать в них какую-то реальную основу: обиды, притеснения, несправедливость, имевшие место в действительности. Искажается лишь масштаб этих фактов, им приписывается особо важное, порой судьбоносное значение, какого на самом деле они не имели. Истолковать это можно как попытку персонифицировать жестокость и несправедливость судьбы, наславшей на человека эту невыносимую, неприемлемую для него старость.
Сродни этому феномену и своеобразные ошибки памяти. Замечу попутно, что чрезвычайно распространенное мнение о том, что давние события помнятся в старости отчетливо, а недавние могут "выпадать", исследования моего друга не подтверждают. Далеко не все пожилые люди страдают забывчивостью, но если уж это происходит, то возрастные изменения затрагивают обычно весь массив памяти целиком, не оставляя преимуществ за каким-то периодом. Поражающая зачастую самих пожилых людей их способность вызывать перед мысленным взором подробнейшие картины, относящиеся к детству или к юности, объясняется вовсе не силой памяти. Обычно такие воспоминания всплывают самопроизвольно, повинуясь ходу бессознательных ассоциаций, а вовсе не воле "воспоминателя", решившего зачем-то реконструировать те или иные давние события своей жизни. Заметить в них погрешности труднее, чем, допустим, в тех случаях, когда требуется срочно ответить - "куда ты положила библиотечную книгу?". И конечно, огромное значение имеет яркая эмоциональная окраска, характерная для отношения пожилого человека к своему прошлому.
Компенсационный характер этого явления особенно заметен в реакциях, которые Шахматов называет "вымыслами с горделивыми идеями собственной значимости". Классический пример этой старческой причуды был продемонстрирован нам в период, когда праздновалась какая-то круглая дата со дня рождения Ленина и число людей, несших на субботнике бревно вместе с Ильичем, на глазах становилось астрономическим. Не всегда, впрочем, правомерно говорить о вымыслах: по моим наблюдениям, речь нередко идет о действительных фактах, но используются они в рассказе как канва, по которой старческая фантазия вольно расшивает нужные ей узоры. Дороги эти воспоминания, ложные они или полуправдивые, тем, что они и в самом деле приподнимают значение рассказчика, возвышают его над безликими толпами статистов. Внимание слушателей окрыляет пожилого человека, он оживляется, веселеет - хотя бы на короткое время его оставляют горькие мысли о том, во что он превратился сегодня.
Таковы вкратце основные психологические проблемы старости. И вопрос, который сразу же возникает, подсказывает сам автор исследования: от чего зависит отношение человека к своей старости, являющееся, как мы видим, либо залогом душевного благополучия, внутренней гармонии, либо источником страданий, ставящих под сомнение саму ценность максимального продления человеческой жизни? Общая закономерность, заставляющая в подобных случаях искать ответ и в биологической, и в социальной плоскости, действует, очевидно, и здесь. Как врач с огромным и необычайно плодотворным опытом, Николай Шахматов ясно видит, что идеи, мысли, настроения, запечатленные в психологическом портрете старика, непосредственно продуцируются изношенным, переживающим глубокую деструкцию нервно-психическим аппаратом, и если сосредоточиться на этом, значение социальных факторов кажется не таким уж важным. Материальный достаток, высокое общественное положение, присутствие рядом мужа или жены, детей - вот что с позиций обыденного сознания играет решающую роль на склоне лет. Но это не так! - запальчиво восклицает автор. Разве не встречались вам люди, которые при соблюдении всех этих условий так и не сумели принять свою старость, не научились утолять душевный голод ее скромными, нешумными радостями? И разве мало есть прямо противоположных примеров, когда внешне неблагополучные обстоятельства не мешают старику доживать свою жизнь спокойно и с видимым удовольствием?
В первую минуту я был готов согласиться с этим темпераментным умозаключением. Но затем стал перебирать в памяти собственные наблюдения - и захотелось поспорить. Что такое "высокое общественное положение"? Быть - по меркам времени, когда, очевидно, писались эти строки, - каким-нибудь пенсионером союзного значения? Но мы ведь помним - ни особого уважения, ни авторитета это пожилым людям не обеспечивало. Титулованные старики точно так же, как ничем не отмеченные, маялись в своих четырех стенах, чувствуя себя списанными, ненужными, "вышедшими в тираж". Что такое наличие супруга? Не зная конкретно, что собой представляет этот человек, какие установились в супружеской паре отношения, ничего нельзя сказать о том, поддержка это в старости или, наоборот, постоянный раздражитель и причина тоски. Не случайно ведь в возрастных таблицах разводов постоянно отмечаются случаи расторжения брака в таком возрасте, когда, как говорится, время думать только о Боге! Дети? Тоже бабушка надвое сказала. Какие? Внимательные или равнодушные? Любящие или забывчивые? Заботливые или пользующиеся первой возможностью запихнуть стариков в казенное учреждение?
Очень симптоматично, что в этом перечислении социальных условий деньги даже не названы, утоплены в уклончивом эвфемизме "материальный достаток". Вот это уж точно дань советской эпохе: деньги - первый признак человеческой свободы, а вот достаток, по-нашему, по-старому, - это нечто такое, что может быть спущено и по разнарядке. Обеспечили тебя квартирой, определили приличный паек, прикрепили к магазину, где ты можешь время от времени покупать носильные вещи (а так ведь все и было накануне перестройки, перед самым выходом денег на общественную арену), - и попробуй заикнись об отсутствии материального достатка!
Боюсь, что Коля Шахматов этих вещей совершенно не понимал. Он до конца оставался классическим бессребреником, признававшим деньги только потому, что совсем обходиться без них было никак не возможно. Относился он к ним очень аккуратно, продумывал все траты, не терпел безрассудного мотовства - но это был его общий жизненный стиль, так же обращался он со временем, такого же порядка добивался на кафедре и в клинике. Фантастические призраки богатства его не томили, а бедности он не боялся, потому что смолоду был с ней "на ты". Когда мы вместе летели на конференцию в США, нам дали с собой немножко валюты.
По-моему, первый раз в жизни Коля держал в руках доллары. Естественно испытывать при этом некоторое волнение - радость (мол, наконец-то) или сожаление (почему так мало?..). Коля остался абсолютно равнодушен, до последнего дня он и не вспоминал об этих деньгах. Я не удержался, спросил, на что он их думает потратить. Оказывается, решение было принято давно: купить игрушку внуку, красивое украшение - невестке, а на оставшуюся мелочь - кулинарные приправы. "Ну, а себе?" - "А я и так удовольствий получил более чем достаточно, столько впечатлений..."
Вот почему, я думаю, в тексте книги о психическом старении деньги если и упоминаются, то преимущественно в тех случаях, когда они прорисовываются в картинах бреда. Так же, вспоминаю, во времена своего дремучего атеизма мы склонны были усматривать в глубокой религиозности симптом психического расстройства... И остается мне только одно - попытаться совместить концепции профессора Шахматова с наблюдениями психологов, давным-давно практикующих в мире "желтого дьявола".
Уходит человек на пенсию в пятьдесят - шестьдесят лет, как у нас, или позже, как это принято во многих странах Запада, все равно никто еще не чувствует себя стариком. И имеет на это право. По международным классификациям это всего-навсего ранний пожилой возраст.
Однако психологические кризисы старости дают о себе знать еше раньше, когда пенсия только начинает маячить на горизонте. Сама эта стена вызывает шок... До сих пор от любой неприятности можно было отгородиться, надеясь на будущее. Вдруг я что-то придумаю, вдруг мне повезет! Исчезновение этой важнейшей составляющей самоощущения - завтрашнего дня - многими воспринимается как настоящая катастрофа. А ведь впридачу еще далеко не всем удается до последнего дня удерживать завоеванные позиции. Подпирает молодежь - динамичная, полная энергии, получившая современное образование. Опыт и заслуги - ненадежная защита при обостряющейся конкуренции. Не угодно ли вам будет перейти на менее интересную, хуже оплачиваемую работу? И ведь не встанешь в позу, не пригрозишь уходом: все понимают, что в твоем возрасте найти другую работу почти нереально... В самом тяжелом положении оказываются люди (мы уже знакомы с тем, как это происходит), избравшие деньги мерилом собственной значимости, привыкшие лечить с их помощью свои затаенные комплексы. Земля начинает уходить у них из-под ног...
Нередки в такой ситуации случаи клинической депрессии либо торопливое, лихорадочное принятие мер дополнительной защиты. Человеком овладевает настоящая мания бережливости: раз поступления сокращаются, надо экономить то, что есть. Он ограничивает себя во всем, урезает смету расходов за счет всего, что приносит радость, разнообразит течение будней. А бережливые, наоборот, начинают сорить деньгами, словно стараясь внушить непонятно кому - может быть, самой судьбе? - что все у них прекрасно, бояться нечего, наконец-то можно пожить в свое удовольствие. До появления финансовых проблем дело может и не дойти, но отношения в семье, не понимающей причины этих странных перемен, портятся. Если на протяжении долгих лет работа и семья создавали прочную двуединую основу жизни, то теперь обе опоры начинают шататься одновременно.
Назревают серьезные конфликты и с младшим поколением. Мы привыкли думать, что в западном мире, в отличие от нашего, дети рано становятся самостоятельными и привыкают рассчитывать только на себя. Если говорить о принципах, о правилах, то, очевидно, так оно и есть. Но житейская практика всегда разнообразнее. Во всяком случае, психологи считают типичной ситуацию, когда родители и дети резко расходятся во взглядах на то, как распорядиться деньгами, принадлежащими семье. Сама новизна обстоятельств, складывающихся в этот, предпенсионный период, создает в благополучных домах атмосферу замешательства и тревоги.
Доходы, как мы говорили, начинают падать. Но как это ни парадоксально, свободных денег становится не меньше, а больше. Раньше нужно было давать детям образование, выплачивать кредиты, взятые на покупку или строительство дома, когда такими актуальными казались приобретения, повышающие престиж. Деньги как бы сами диктовали, куда их девать. Но теперь, ближе к завершению жизненного цикла, одна за другой отпадают эти крупные, запрограммированные самим стилем существования статьи расходов. Повышается степень свободы в решении всех денежных вопросов. Казалось бы, это должно только радовать. Но вместо удовольствия многие люди испытывают сильнейший дискомфорт, мысли о деньгах вызывают у них болезненное, необъяснимое беспокойство. Тем более сильное, чем шире оказывается это поле для маневра.
Помочь детям, как бы перекинув на них эти заботы - вполне отвечает внутренним потребностям современных американцев. Но они предпочитали бы сделать это на определенных условиях. Им хотелось бы сознавать, что дети - их продолжение, а лучше всего - повторение. Они мечтают получить зримое подтверждение того, что дети им благодарны, что они ценят родительскую доброту. А самое главное - важно сохранить контроль над теми средствами, которые по большому счету родители не перестают считать своими.
Но ни того, ни другого, ни третьего они не получают. Младшее поколение озабочено одним - самоутверждением, завоеванием собственного места под солнцем и очень часто реализует это устремление ценою полного отрицания родительского опыта, родительских взглядов. Помощь дети принимают как должное, строго говоря, они даже не считают ее помощью. Зачем этим стареющим людям, совершившим столько ошибок, иметь больше, чем нужно?
Так что же, спросим себя, делают деньги? Отодвигают они границу старости? Облегчают переход к новой жизни, к новым ролям, к новым интересам? Получается - наоборот. Уже на самых дальних подступах к ней размечается площадка, на которой будет разыграна главная драма старшего возраста - драма ухода, сдачи позиций, утраты собственной значимости. Залогом счастливой старости, повторю еще раз слова Шахматова, служит отказ от борьбы с судьбой, спокойное принятие неизбежного. Деньги же играют роль двоякую, противоречивую. Они позволяют долго сохранять имидж полного сил, не думающего сдаваться человека. Но они же нацеливают на отчаянное сопротивление, на борьбу. Посудите сами, откуда может взяться созерцательность, если с потерей денег я утрачиваю важнейшую часть своего "Я"!
Все, что было слегка обозначено в предпенсионные годы, после выхода на пенсию разворачивается полностью. Пустоту, образовавшуюся, когда отпала необходимость ходить на работу, легко и даже как будто естественно заполняет включение в финансовые игры. Человек начинает дневать и ночевать на бирже, он ищет компетентных советчиков, жадно ловит слухи о возникающих прибыльных проектах. Мы поражались легковерию и наивности наших пенсионеров, клюнувших на рекламу МММ. Но оказывается, и в многоопытном населении Америки таких простодушных хватает! Позволяют себя обольстить, рискуют - и теряют все...
Старческие причуды, которые Шахматов наблюдал и описывал главным образом по тому, как они проявлялись в словах и настроениях, приобретают вид грубого, зачастую бессмысленного действия. Достойный гражданин, убеленный сединами, совершает кражу в супермаркете. При этом выясняется, что он вовсе не страдает от нехватки денег! Для малообеспеченных пожилых людей практикуется особая система льгот во всей сфере сервиса: в наименее загруженное, другими словами, в наименее удобное время рестораны, кинотеатры, туристические агентства снижают плату за услуги. Но пользуются этим очень активно и те, кому деньги позволяют, казалось бы, думать в первую очередь о своем комфорте! Вплоть до полной нелепости: пожилые супруги отправляются в путешествие не потому, что им этого хочется, а потому, что предложена выгодная цена. Воистину хвост начинает крутить собакой! Психологически по своей разрушительной силе страх бедности оказывается вполне приравниваем к самой бедности. Да и в чисто потребительском смысле богач по многим параметрам ведет жизнь бедняка...
На этом фоне обнажаются и заостряются внутрисемейные противоречия, накапливавшиеся всю жизнь, но остававшиеся как бы за кадром в повседневной суете. Психолог Юджин Лоуэнкопф (Eugene L. Lowenkopf) особо выделяет супружеские пары, разделенные значительной разницей в возрасте. Когда-то этот разрыв способствовал стабильности брака. Теперь у пожилых он нередко приводит к трагической несовместимости. Не только молодым трудно бывает понять пожилых, но и пожилые видят жизнь и себя в ней совсем не так, как старики! И снова деньги становятся катализатором и без того тяжелых конфликтов. Левен-копф рассказывает о взрыве, потрясшем одну такую семью, когда стало известно, каким образом престарелый муж пытался уменьшить расточительность своей супруги, все еще считавшей себя в душе девочкой, которую он обязан любить и баловать. Он попросту воровал у нее деньги!
А повторные браки в преклонном возрасте! По-житейски, да и по-Божески - великое счастье, знак особой милости судьбы. С финансовой же точки зрения - передел собственности, причем в момент, когда этого менее всего можно было ожидать. Случается, что именно в эту минуту перед пожилым человеком во всей беспощадной полноте раскрывается, как мало уже значит в действительности его "Я". Когда в основе такого союза лежит всего-навсего благополучная сделка, можно обойтись без потрясений. Оговорить условия, уравновесить интересы - дело элементарной юридической грамотности. А если это любовь? Если, пусть даже иллюзорно, человек переживает чудо вернувшейся молодости, рождения новой, настоящей семьи, а вовсе не жалкую имитацию брака? Беззащитность старости при этом нередко раскрывается с самой жестокой стороны. Поступки влюбленного всегда можно объявить странными, неадекватными. А что это значит применительно к старику, над которым и без того постоянно висит подозрение в том, что он "уже того"? Высокая статистическая вероятность психической патологии в поздних возрастах оборачивается готовностью массового сознания навесить этот ярлык на любого пожилого человека, чьи действия кажутся непонятными или просто не нравятся.
Кульминацией драмы, превращающей естественный процесс смены поколений в тяжкое испытание для старости, становится все, что связано с завещанием. Не случайно в таком множестве романов, пьес, фильмов главная пружина сюжета связывается с этим документом. Какой окажется последняя воля владельца собственности? Как он решит ею распорядиться? Нередко это превращается в захватывающую игру; она разнообразит тусклый эмоциональный фон старости и позволяет отодвинуть мысли о смерти. Всем будет воздано по заслугам: друзья получат вещественное свидетельство вечной благодарности завещателя, недруги будут наказаны за все причиненное зло... Известны случаи, когда внесение изменений в завещание становится своего рода старческим хобби: ведь каждый день происходит что-то новое, и решение, принятое вчера, сегодня кажется несправедливым. Но помогает ли это решить фундаментальные психологические проблемы старости?
При поверхностном взгляде кажется, что да. Еще дядя Евгения Онегина, живший двести лет назад, понимал, что манипуляции с завещанием - это манипуляции с людьми, способ управления их поведением: "он уважать себя заставил". Человек не позволяет выдворить себя за кулисы жизни, вынуждает обращать на него внимание, прислушиваться к его словам. Этой же цели служат не только посмертные дары, но и прижизненные подарки. Старенькая ворчливая тетя может быть совсем неинтересна своим молодым, полным сил племянникам. Но если она всегда готова их вкусно накормить, чем-то приятным побаловать, подкинуть вовремя деньжат - они не забудут дорогу в ее дом. Самому себе пожилой человек может казаться при этом просто любящим и добрым, хотя на самом деле он неприкрыто покупает время и внимание тех, кто вряд ли согласился бы уделять их ему бесплатно.
Но значит ли это, что деньги тут и в самом деле всесильны? В той же строфе "Онегина" мы находим исчерпывающий ответ: прилежно исполняя ритуал заботы и ухода, потенциальный наследник думает об одном - "когда же черт возьмет тебя?". Тот, кто пытается манипулировать людьми, сам в конце концов становится объектом, точнее - жертвой чужих манипуляций.
Юджин Лоуэнкопф четко описывает последовательность событий в такой ситуации: "Переживание одиночества, изолированности, дефицита любви, характерное для старости, обостряет чувствительность к отношению со стороны окружающих. При этом повышается внимание к самым незначительным поступкам, совершаемым ближайшими и самыми любимыми людьми. Что стоит за ними? Уменьшение привязанности? Возрастание равнодушия? Подобная гиперчувствительность может привести к параноидальным интерпретациям незначительных расхождений во мнениях, изменений в поведении, кажущейся недоступности. Угрозы лишить наследства, которыми пожилой человек пытается завоевать внимание и послушание со стороны молодых, отдаляют от него тех, кто в действительности его любит, и в то же время делают его игрушкой в руках других людей, у которых за показным уважением нет ничего, кроме алчности. Они находят чувствительные струны в душе пожилого родственника и начинают хладнокровную борьбу за внесение своего имени в завещание, в ущерб тем, кто имеет на это больше моральных прав.
Но не все пожилые люди настолько слепы, чтобы не почувствовать этого. В результате у них развивается чувство глубокого недоверия и подозрительности ко всем членам семьи... Нет ничего удивительного, что многие старики стараются казаться богаче, чем есть на самом деле: они рассчитывают привлечь к себе людей перспективой что-то получить в дальнейшем от этого мифического богатства. Другие же, напротив, стараются казаться беднее, чем есть, чтобы проверить - останутся ли друзья друзьями, если не смогут рассчитывать на денежный выигрыш? Если человеку приходится играть в подобные игры, постоянно ощущая или хотя бы подозревая, что окружающим интересен не он сам, а его деньги, чувство изолированности и депрессии постоянно возрастает".
Бросается в глаза одна общая черта во всех этих достаточно разнообразных коллизиях: думая о деньгах, говоря о деньгах, поступая с ними так или иначе, старики в большей степени, чем это было им свойственно когда-либо раньше, имеют в виду свой чисто человеческий статус, свои отношения с другими людьми, прежде всего - наиболее им близкими. Возможно, на определенном этапе жизни и деньги потеряли бы для них значительную часть своей ценности, если бы не нарастающий страх перед одиночеством, если бы жизнь давала гарантии: пока человек жив, он всегда будет окружен вниманием и заботой.
Сразу же вспоминается моя давняя поездка в Азербайджан, где я гостил у своего друга, в большом деревенском доме. Только через несколько дней мне удалось сориентироваться среди множества новых лиц. Под одной крышей жила огромная семья, четыре поколения, и разобраться, где братья, где зятья, где сестры, где невестки, было непросто. Я знал, что на Кавказе живы традиции безоговорочного почтения к старости, но вблизи это показалось ошеломляющим. Меня пригласили в один из соседних домов - посмотреть глубокого старика, тяжело больного, угасающего. Его присутствие, безусловно, осложняло жизнь всех членов семьи. Я спросил у сына этого старика, нельзя ли поместить его в больницу: в таком состоянии в общем-то безразлично, где находиться, но там легче обеспечить уход. "О чем вы говорите? - услышал я в ответ. - Мне о таком страшно даже подумать. Со мной вся улица перестанет здороваться. Дети, когда я состарюсь, поступят со мной так же... Нет, человек, проживший такую достойную жизнь, как мой отец, имеет право умереть в своей постели, а не на больничной койке..."
Прекрасно понимаю, что такой семейный уклад является в наше время анахронизмом, в развитых обществах он не сохранился нигде и не может быть реконструирован чьим-либо волевым усилием. И все же не могу не думать о том, что лучшего способа защиты старости с ее специфическими проблемами человечество не изобрело. В Соединенных Штатах исповедуется такой принцип: никто никому не должен мешать - ни старые молодым, ни молодые старым. Пока старики справляются со своим бытом, они живут, как привыкли, в домах или квартирах, но не со своими взрослыми детьми. Когда же это становится им не под силу, переселяются в дома для престарелых. Деньги и тут играют первостепенную роль. Если есть средства, можно воспроизвести во всех мелочах привычную домашнюю обстановку, за обитателями таких домов заботливо ухаживают, стараются исполнять все их прихоти. Медицинский контроль, общение, развлечения - все на высоте. Но я, побывав во многих таких домах, на Западе и на Востоке, везде видел одну и ту же картину: утром, едва поднявшись, старики первым делом бегут к почтовому ящику - нет ли весточки от близких? Они ни на что не жалуются. Американцы вообще очень сдержанны, говоря с малознакомыми людьми о своих проблемах, но тут, похоже, они искренне верят, что у них все "о\'кей", чего еще желать лучшего? Они ведь сами сделали все от них зависящее, чтобы как можно раньше дети могли поселиться отдельно, и так же точно поступили все их близкие, друзья. Нам не нужна помощь! - с гордостью говорят они. Но мне показалось, что это - самообман, и в глубине души каждый чувствует, как не хватает им всем родного тепла. Чистенькая, благоустроенная, комфортабельная, но такая сиротливая, такая одинокая старость!
Справедливости ради я должен добавить, что проблема одиночества в преклонном возрасте - одна из сложнейших в современной психологии. Сложность ее в запутаннейшем клубке заключенных в ней психологических противоречий, на которые одним из первых обратил внимание профессор Николай Шахматов.
Эта проблема не сводится к тому, что окружение, определявшее на протяжении стольких лет всю жизнь стареющего человека, безостановочно редеет, уходят близкие, самые дорогие, необходимые, все меньше остается людей, которым можно сказать: "а помнишь?", которые все понимают, готовы разделить любую боль.
Не сводится она и к постоянно нарастающей дистанции между старшим и вступающими в жизнь поколениями, при которой в конце концов те, кто явился тебе на смену, начинают казаться пришельцами, инопланетянами - их язык непонятен, их желания непостижимы, их вкусы кажутся дикими и противоестественными. (Забавный пример приводит психолог Юджин Лоуэнкопф, уже упоминавшийся мною, - при всем значении, какое имеют для них деньги, старикам настолько трудно бывает отойти от привычных представлений, что даже искренне желая хорошо заплатить за услугу, они часто предлагают исполнителю сумму, которая когда-то считалась приличной, но теперь может вызвать только недоумение.)
И уж подавно не сводится проблема одиночества к эгоизму и бессердечию младших членов семьи. Подобные обвинения они часто парируют упреками в адрес самих стариков, виновных примерно в том же самом.
Мы не ошибаемся, приписывая старости обостренную жажду внимания, тепла, заботы и истолковывая это как проявление потребности удержать свои позиции и в мире, и в своем самовосприятии. Но это лишь одна линия в сложном контрапункте духовной жизни стариков. Ей противостоит другая, противоположная по смыслу, - нарастающее с возрастом стремление к одиночеству, к изоляции, не как к наименьшему из зол, в условиях, когда контакты с другими людьми причиняют страдания, а как к желаемому состоянию, приносящему наивысший душевный комфорт. Эта парадоксальная потребность почти никогда не декларируется и мало кем осознается. Уловить ее можно, анализируя не столько высказывания, сколько поступки.
Геронтологи любят ссылаться на пример одной старушки, которая, горько оплакивая свое одиночество, огородила свой дом высоким забором и завела злую собаку. Такую же преграду, только символическую, часто возводят между собой и окружающими старики, когда становятся более молчаливыми, менее откровенными, чем прежде, отключаются от происходящих вокруг событий, перестают отзываться на чужие эмоции - уходят в себя, как это называется в быту.
Размышляя над этим загадочным феноменом, Шахматов говорит в своей книге о том, что при всей мучительности одиночества только оно гарантирует старику защиту его мира и стабильности, независимость и комфорт - в его собственном, ни с кем не согласовываемом понимании. Во многом я разделяю мнение своего друга. И все же оно вновь апеллирует к внешним условиям: можно же представить себе некий идеальный вариант, при котором все эти цели будут достигнуты благодаря присутствию вокруг любящих и чутких людей. Более глубоким представляется мне психоаналитическое истолкование ситуации. Вечная борьба, которую ведут в человеческой душе Эрос и Танатос, инстинкт жизни и инстинкт смерти, приходит к своему естественному завершению - имя победителя уже названо, он все решительнее вступает в свои права. Жажде быть все сильнее противостоит желание не быть. Не торопить, но и не задерживать насильственно ход этих мощнейших бессознательных процессов - вот на чем, в сущности, и зиждется концепция счастливой, гармоничной старости. Деньги, при всем их всемогуществе, при всей их включенности в развитие важнейших психических процессов, до таких глубин попросту не дотягиваются.
Гениальный образ старости виделся мне всегда в "Прощальной симфонии" Ф. И. Гайдна. Один за другим музыканты перестают играть, гасят зажженную на пюпитре у каждого свечу и уходят. Один за другим умолкают инструменты, беднеет и затихает звучание оркестра, меркнет свет... Но музыка продолжается, слабея, теряя краски, обертоны, она не становится менее прекрасной и возвышенной. И только когда обрывается голос последней скрипки, на сцене, погрузившейся в темноту, воцаряется тишина.
<< | >>
Источник: Арон Белкин. «Запах денег», 2000. 2000

Еще по теме 5. Перед закатом:

  1. Теория «исторических типов общества» Н.И.Бухарина
  2. 1.2.2. Развитие налогообложения в эпоху феодализма
  3. 5. Перед закатом
  4. Отступление 3. О предательстве страны, армии, и отдельных злоупотреблениях властью.
  5. § 3. Виды доказательств
  6. Мусульманское право: возникновение, источники и основные институты
  7. РИМСКОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ ПРАВО И ФОРМЫ РИМСКОГО ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА
  8. Дело ленинградских судебных работников
  9. Нравственные начала в уголовном процессе (общие черты судебной этики). СПб., 1895.
  10. 6.3. Характеристика содержательной стороны розыска как объекта криминалистической теории
  11. Вводные замечания
  12. СЕНАТ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ
  13. § 1.2. Исторические аспекты появления и развития правового статуса арбитра за рубежом и в России
  14. Правовое положение компьютерных программ в РФ, проблемы действующей модели охраны.
  15. 1.1. Формирование и развитие концепции прав и свобод человека и гражданина и механизма их обеспечения: российский и зарубежный опыт
- Авторское право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Антимонопольно-конкурентное право - Арбитражный (хозяйственный) процесс - Аудит - Банковская система - Банковское право - Бизнес - Бухгалтерский учет - Вещное право - Государственное право и управление - Гражданское право и процесс - Денежное обращение, финансы и кредит - Деньги - Дипломатическое и консульское право - Договорное право - Жилищное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История государства и права - История политических и правовых учений - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Маркетинг - Медицинское право - Международное право - Менеджмент - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право зарубежных стран - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предпринимательское право - Семейное право - Страховое право - Судопроизводство - Таможенное право - Теория государства и права - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Экономика - Ювенальное право - Юридическая деятельность - Юридическая техника - Юридические лица -