Политическая борьба въ эпоху реставраціи и сущность либерализиа

Борьба реакціи илибѳрадезиа въ двадцатыхъ годахь XIX вѣка.-Южно- романскія революціи этой эпохи. — Классовая нодкладка борьбы либерализма и реакціи.—Политическая борьба во Франціи нри Людовикѣ ХѴШ и Карлѣ X.

— Торіи и виги въ началѣ XIX в. и образованіе демократической партіи въ Англіи. — Вопросъ о парламентской реформѣ, свободѣ, печати и собраній и равноправіи католиковъ.—Общая характеристика ли- берали8ма эпохи.—Политическое ученіе Бенжамена Констайа.-Политиче- ская теорія Бентама.—Взаимныя отношенія либерализма и демократіи.— Политическіе взгляды Токвиля.—Экономическій либерализмъ школы Адама- Смита.—Соединеніе экономическаго либерализма съ политическимъ.—Движеніе въ пользу государственнаго невмѣшательства въ экономическук>

жизнь.

Разсмотрѣвъ исторію введенія представительныхъ учрежденій въ нѣкоторыхъ государствахъ Западной Европы въ концѣ эпохи первой французской имперіи и въ началѣ эпохи реставраціи, мы остановимся теперь на общей характеристикѣ политической борьбы, происходившей въ эпоху реставраціи между реакціей и либерализмомъ, и познакомимся съ основными политическими идеями прогрессивной части общества того времени, стоявшей за свободу, равноправіе и народное представительство, \' какъ главныя цѣли всѣхъ либеральныхъ стремленій эпохи. Эта борьба происходила какъ въ отдѣльныхъ странахъ, такъ и на болѣе обширной аренѣ общеевропейской международной политики.

Послѣдняя особенность реакціонной эпохи главнымъ образамъ связана съ тѣми революціями, которыя произошли въ началѣ двадцатыхъ годовъ въ южно-романскихъ странахъ и вызвали вскорѣ же репрессіи со стороны европейскаго союза.

Первый взрывъ революціи произошелъ въ Испаніи. Здѣсь еще при Іосифѣ Бонапартѣ, начавшемъ вводить въ странѣ новые иорядки, произошло рѣзкое раздѣленіе между ярыми приверженцами старины, во главѣ которыхъ стояло духовенство, и сторонниками внутреннихъ преобразованій въ духѣ принциповъ французской революціи. Въ 1812 г. прогрессисты

L

взяли верхъ и создали знаменитую конституцію, съ общими очертаніями которой мы знакомы [170]). Возстановленный въ 1814 г. на испанскомъ престолѣлегитимныйнаслѣдникъФер- динандъ ѴЦ сначала объявилъ-было, что признабтъ все сдѣланное кортесами 1812 r., носкоро абсолютисты иклерикалы убѣдили его въ томъ, что и народъ, и войско страстно желаютъ возстановленія старыхъ порядковъ въ государствѣ и церкви, вмѣсто нечестивыхъ и вредныхъ нововведенійвраговъ религіи и отечества. За послѣдовавшею затѣмъ отмѣною конституціи началось полное возстановленіе стараго порядка, и на всѣхъ „ офранцуженныхъ tt и либераловъ были подняты страшныя гоненія, сопровождавшіяся казнями, конфискаціями, заключеніемъ въ тюрьму, истязаніями и т.п. Аналогичныя явленія происходили и въ Португаліи, и особенно въ разныхъ итальянскихъ государствахъ, гдѣ пальму первенства въ этомъ отношеніи заслужило, повсей справедливости, неаполитанское правительство. Въ одной части Италіи непосредственно распоряжалась Австрія, на другія части она оказывала несомнѣнное вліяніе, и, между прочимъ, съ неаполитанскаго короля Фердинанда ІУ австрійскимъ правительствомъ было взято обѣщаніе, что онъ ни въ какомъ случаѣ не введетъ въ своемъ государствѣ конституціи. Одновременно же этимъ королемъ была отмѣнена данная имъ въ 1812 r.. по настоянію Англіи, острову Сициліи конституція 2). Всѣ вообще правительства южно-ро- манскихъ странъ дѣйствовали въ духѣ крайней реакціи, отмѣняли французскія нововведенія, возстановляли старые законы, преслѣдовали всякаго, кто тойько заподозрѣвался въ неблагонадежности, давили всякое свободное проявленіе общественной мысли и т. n., доводя репрессіи до того, что даже самыя консервативныя изъ иностранныхъ правительствъ совѣтовали государямъ обоихъ южныхъ полуострововъ нѣсколько умѣрять совершавшіяся неистовства. Въ свою очередь эти репрессіи вызывали сторонниковъ новыхъ началъ политической жизни на образованіе тайныхъ обществъ (среди которыхъ особенно прославились итальянскіе карбонаріи), на устройство заговоровъ, на прямыя даже попытки возстаній. Недовольными были, главнымъ образомъ, средніе классы, болѣе сильные въ городскомъ населеніи, слабые въ деревняхъ, гдѣ слишкомъ

было зничительно вліяніе фанатически настроеннаго духовен- гтва. Къ числу недовольныхъ принадлежали также и весьма многіе среди военныхъ, преимущественно офицеры, которымъ, нетрудно было настраивать противъ правительства и солдатъг тоже имѣвшихъ не мало причинъ быть недовольными начальствомъ.

Революціи, разразившіяся въ январѣ 1820 г. въ Испаніи, въ іюлѣ того же года въ Неаполѣ и въ Сициліи, въ августѣ въ Португаліи, а въ мартѣ слѣдующаго года въ Ньемонтѣ (т.-е. въ Сардинскомъ королевствѣ), были именно военными возстаніями. Примѣръ подала испанская армія, собранная около Кадикса, откуда она должна была отправиться въ Америку для усмиренія тамошнихъ испанскихъ колоній, задумавшихъ отложитьсяотъметрополіи. Лозунгомъ этого „пронунсіаменто^ было возстановленіе конституціи 1812 r., п вотъ при помощи войска въ разныхъ мѣстахъ стали устраиваться либеральные союзы, которые прогоняли реакціонныхъ чиновниковъ, стали назначать на ихъ мѣсто своихъ привержейцевъ и т. д. Волненіе умовъ и въ самой столицѣ заставило короля присягнуть конституціи, замѣстить важнѣйшія государственныя должности либералами и созвать кортесы, въ которыхъ образовалось либеральное большинство, вскорѣ, впрочемъ, распавшееся на умѣренныхъ и крайнихъ (экзальтированныхъ). Съ своей стороны, духовенство объявило вѣру въ опасности, короля плѣнникомъ у безбожныхъ либераловъ и начало организовать для вооруженной борьбы съ „врагами религіи и отечества" партизанскіе отряды, скоро образовавшіе цѣлую „армію вѣры“. Потомъ составилось реакціонное временное правительство подъ названіемъ регентства, и дѣло окончилось ожесточенной междоусобной войной.

Ири первомъ же извѣстіи объ испанской революціи возникла и мысль объ оказаніи помощи Фердинанду YII противъ его мятежныхъ подданныхъ, но сначала въ европейскомъ союзѣ на этотъ счетъ не состоялось соглашенія между великими державами. Иниціаторомъ вмѣшательства въ испанскія дѣла былъ Александръ I, еще раньше думавшій помочь Фердинанду YII противъ возмутившихся въ АмерикѣколонійИспа- ніи, причемъ дѣйствовать въ соединеніи съ Россіей должна была Франція, но противъ этой комбинаціи возстала даже сама реакціонная Австрія, не желавшая усиленія франко-русскаго вліянія. Когда, однако, военная революція вспыхнула и въ


Неаполѣ, гдѣ тоже у короля было вынуждено введеніе конституціи (и именно испанской), то австрійское правительство перемѣнило свою точку зрѣнія, такъ какъ стало бояться за спокойствіе собственныхъ итальянскихъ подданныхъ. Ha счастье Австріи въ Неаполитанскомъ короловствѣ произошло междоусобіе, ослабившее силу революціи. Заматериковою частью государства поднялась и островная, т.-е. Сицилія, проявившая при этомъ стремленіе къ автономіи, сурово встрѣченное въ Неаполѣ, откуда въ Сицилію было даже послано войско для усмиренія. Монархическіе дворы еще болѣе всполошились. Примѣрамъ Испаніи и Обѣихъ Сицилій послѣдовала Португалія, кортесы которой весною 1821 г. выработали тожеконституцію на началахъ, аналогичныхъ съ испанскою 1812 г. Эта же испанская конституція была лозунгомъ и пьемонтскихъ революціонеровъ, которые равнымъ образомъ весною 1821 г. произвели военное возстаніе съ цѣлью ни болѣе ни менѣе, какъ объединенія Италіи въ видѣ, единаго конституціоннаго государства. Достигнуть этого можно было бы только войной съ Австріей, и пьемонтскіе либералы были не прочь начать съ этою цѣлью и войну.

Вотъ всѣ эти революціи и были причиною созыва конгрессовъ въ Троппау, Лайбахѣ и Веронѣ, на которыхѣ, какъ мы внаемъ, было выработано цѣлое ученіе о необходимости и законности подавленія революцій у сосѣдей х). Главными сторонницами этого принципа, встрѣтившаго протестъ, но чисто теоретическій, только со стороны Англіи и Франціи, были Австрія, Пруссія и Россія. Лайбахскій конгрессъ, въ которомъ приняли участіе и итальянскіе государи, уполномочилъ Австрію произвести экзекуцію въ Неаполитанскомъ королевствѣ, и, уже весною 1822 r., австрійскія войска заняли Неаполь, а затѣмъ ими же была подавлена и пьемонтская революція. Въ томъ же году веронскій конгрессъ *почти насильно заставилъ французское правительство совершить такую же экзекуцію и въ Испаніи, раздиравшейся въ это время гражданскою войною. Въ 1823 г. совершилось полное подавленіе испанской революціи французскимъ войскомъ, которому помогла jjb этомъ дѣлѣ и реакціонная „армія вѣры“. Въ этомъ же году пала и португальская конституція, низвергнутая внутреннею военною контръ-революціею. Bo всѣхъ южно-ромаискихъ KOpe-

1J См. вмше, стр. 2!9.


— i>55 —

левствахъ послѣ побѣды надъ революціей началась самая отчаянная реакція, на весьма продолжительное время убившая всякую общественную жизнь въ этихъ странахъ.

Итальянская и испанская революціи были подавлены не только вслѣдствіе военнаго превосходства Австріи и Франціи, за которыми стоялъ Священный союзъ, но и иотому, что сами не имѣли достаточной внутренней силы. Либералы и на Апеннинскомъ, и на Пиренейскомъ полуостровахъ дѣйствовали въ двадцатыхъ годахъ, главнымъ образомъ, путемъ тайныхъ обществъ и опирались преимущественно на войско, но событія показали, что армія была плохой опорой политической свободы, и что одни тайныя общества безъ поддержки со стороны народныхъ массъ не въ состояніи были упрочить конституціонный образъ правленія. Народъ обнаруживалъ, правда, признаки недовольства, принималъ участіе въ движеніи, но безъ ясно сознанной цѣли, а потомъ даже привѣтствовалъ возстановленіе привычнаго ему абсолютизма, недовольный, въ большинствѣ случаевъ, либералами за антиклерикальное направленіе ихъ политики. Въ народныхъ массахъ, руководимыхъ духовенствомъ, политическая и культурная реакція находила поэтому весьма прочную опору, и лишь благодаря равнодушію массъ, австрійцамъ въ Италіи и французамъ въ Испаніи не представляло большого труда привести въ исполненіе рѣшенія Священнаго союза. Совершенно вѣрную характеристику всего этого движенія сдѣлалъ главный вдохновитель реакціи, австрійскій министръ Меттернихъ, въ мемуарѣ, представленномъ Александру I. „Зло, писалъ онъ, распространялось, главнымъ образомъ, между средними классами общества; настоящій народъ вынужденъ къ заботамъ, слишкомъ продолжительнымъ и положительнымъ, чтобы могъ броситься въ отвлеченности и горделивыя мечтыи.

Вообще въ двадцатыхъ годахъ XIX в. общественною средою, въ которой, главнымъ образомъ, распространялся либерализмъ, — тогда же, замѣтимъ, получившій это свое названіе х),—и преимущественною общественною силою, на которую онъ опирался, были такъ называемые средніе классы общества, состоявшіе изъ людей, болѣе или менѣе матеріально обезпе-

ченныхъ и съ достаточно развитыми духовнымя запросами. Особенно эта характеристика примѣнима къ тогдашней Франціи, гдѢ соціальная сторона политической борьбы, происходившей въ этой странѣ, сводилась къ антагонизму между бывшими привилегированными и духовенствомъ, съ одной CTO*- роны, и буржуазіей, съ другой, относя къ послѣднему классу и людей либеральныхъ профессій, или интеллигенцію страны. Такъ понимали дѣло и сами представители французскаго либерализма эпохи реставраціи.

„Нашими предками, писалъ въ 1817 г. Огюстенъ Тьерри, были тѣ ремеслецники, которые основали городскія общины и создали первое представленіе о новой евоббдѣ". „Мы, писалъ онъ въ другой разъ (1820), мы—сыны третьяго сословія: третье сословіе вышло изъ городскихъ общинъ; городскія общины были убѣжищемъ сервовъ; сервы были побѣжденные BO время завоеванія“ (т.-е. завоеванія Галліи франками). „Въ теченіе тринадцати вѣковъ, писалъ также Гизо въ „Du gouver* nement de Ia France depuis Ia restauraticn" (1820),—Франція заключала въ себѣ два народа, народъ побѣдителей и народъ побѣжденныхъ. Въ теченіе тринадцати вѣковъ народъ побѣжденныхъ боролся, чтобы сбросить съ себя иго народа побѣдителей. Наша исторія есть исторія борьбы. Въ наши дни была дана рѣшительная битва. Она называется революціей. Результатъ революціи не подлежитъ сомнѣнію: прежній побѣжденный народъ сдѣлался народомъ-побѣдителемъ. Въ свою очередь онъ покорилъ Францію... Ho, продолжаетъ Гизо, можно было предвидѣть, что народъ, побѣжденный во время революціи, ие примирится со своимъ пораженіемъ и не потому, чтобы пораженіе это заставляло его самого подчиниться положенію, которое онъ нѣкогда навязалъ побѣжденнымъ. Теряя привилегіи, онъ находилъ право и, лишаясь господства, могъ найти вознагражденіе въ равенствѣ. Ho большимъ массамъ людей не дано такимъ образомъ отказываться отъ людской слабости, и ихъ мысль всегда наочень далекое разстояніе отстаетъотъ необходимости. Все, что сохраняло или возвращало прежнимъ обладателямъ привилегій лучъ надежды, должно было толкать ихъ къ попыткѣ возвращенія себѣ этихъ привилегій. Реставрація не могла не произвести такого дѣйствія. Старыя привилегіи въ паденіи своемъ увлекли и тронъ, и вотъ явилась мысль, что возстановленный тронъ подниметъ вмѣстѣ съ собой и привилегіи. Этотъ народъ привилегій существуетъ между нами;


онъ живетъ, говоритъ, движется, дѣйствуетъ, оказываетъ вдійте отъ одного-конца Франціи до другого. Сильцо уМевЬще»- ный и разсѣянный конвентомъ, то обольщаемый, то одерживаемый Наполеономъ, лишь только прекращается терроръ или деспотизмъ, онъ снова- появляется иа сцену, занимаетъ свое мѣсто и начинаетъ работать надъ возвращеніемъ себѣ веего, что было- имъ потеряно... Мы, замѣчаетъ еще Гизо,нобѣдили старый порядокъ, н побѣда всегда будетъ на нашей сторонѣ, но намъ еще долго придется вести борьбу. Бто желаетъ j*o Франціи конституціоннаго норядка, выборовъ, палатъ, публичной трибуны, свободы печати, всѣхъ видовъ общественной свободы, долженъ отказаться отъ мысли, будто въ этрмъ безпрерывномъ и столь оживленномъ проявленіи всего общества контръ-революція можетъ остаться нѣмой и бездЬйствовать“ \').

Представители старой Франціи думали сначала достигнуть возстановленія своего прежняго положенія посредствомъ реставрація абсолютизма. „Оппоненты французской революціи. 1789 r., писала въ 1817 г. г-жа Сталь _въ своихъ „Considerations sur Ia revolution fran$aise“,—дворяне, духовные,мари- стратура не уставали твердить, что ве нужно быдѳ никакого измѣненія въ правительствѣ, ибо существовавшія тогда цо- средствующія корпораціи хорошо исполняли свою родь,. це до- пуская деспотизма, а теперь ,они за деспотизмъ, какъз&вез- становленіе будто бы стараго порядка. Эта непослѣдовательность въ принципахъ есть послѣдовательность въ интересахъ. Богда,— объявляетъ г-жа Сталь свою мысль, — привилегированные оіраничивали королевскую власть, они были противъ произвольной власти короны, но когда нація съумѣда занять мѣсто привилегированныхъ, они соединились съ королевскою npe-. рогативою и выставляютъ всякую конституціонную оппозицію, всякую политическую свободу въ видѣ какого-то бунтаа. Знаменитая писательница очень вѣрно подмѣтила стремленія, существовавшія въ реакціонной партіи въ перше годы реставраціи, но, въ сущности, весьма скоро и роялисты увидѣли, какую снлу они будутъ имѣть, благодаря конституціи, если только палаты, а чрезъ нихъ и правительство будутъ\' въ ихъ рукахъ. Нанр., одинъ изъ видныхъ дѣятелей эпохи реставраціи,

’) Опостенъ Тьерри- и Гизо, какъ извѣстно, бнли историками, осо-. бенво мвого сдѣлавшнмн для выясвевія прошлыхъ судебъ и роли третьяго сословія въ средневѣковой Франціи. .

К0ВСТИТ7Ц. ГОСУДАРСТВО. 17

Виллель, въ 1814 г. написавшій no поводу обѣщанія Людо- внка ХУШ дать конституцію очень рѣвкую брошюру, гдѣ доказывалась необходимость возстановленія абсолютной монархіи, понавъ въ 1815 г. въ палату депутатовъ, очень скоро понялъ, что при помощи конституціи можно будетъ еще лучше достигнуть цѣлей своей партіи, а потому и сдѣлался однймъ изъ приверженцевъ конституціоннаго режима, какъ отличнаго орудія въ политической борьбѣ; въ 1822—1827 гг. онъ даже занималъ постъ перваго министра. И вообще, добиваясь власти, реакціонеры пользовались какъ-разъ тою самою хартіей, въ котороЙ видѣли сначала лишь опасную уступку революціоннымъ началамъ; нерѣдко они даже становились въ прямую оппозицію къ королевской власти, если она не раздѣляла всѣхъ ихъ стремленій.

Занятіе такой позиціи реакціонною партіею заставляло и либераловъ также, главнымъ образомъ, стремиться къ захвату власти путемъ парламентскихъ выборовъ (хотя въ первые годы реставраціи не отвергались и революціонные пути). Такъ какъ при весьма высокомъ цензѣ для избирателей и еще болѣе высокомъ для депутатовъ въ палату могли попадать лишь самые богатые люди, крупные землевладѣльцы и капиталисты, то вся эта парламентская борьба была лишь отраженіемъ антагонизма, существовавшаго въ жизни между аристократіей и буржуазіей. Либеральные публицисты и историки такъ и понимали происходившую тогда борьбу. „Въ теченіе тринадцати вѣковъ, писалъ еще Гизо, во Франціи существовало всегда два положенія, два общественныхъ класса, глубоко различные и неодинаковые, которые никогда не смѣшивались между собою и никогда не находились другъ съ другомъ въ состояніи единства и мира, которые,. наконецъ, никогда не прекращали своей борьбы, одинъ—для завоеванія правъ, другой — дм удержанія за собой привилегій". Совершенно въ томъ же смыслѣ Огюстенъ Тьерри говорилъ, что во Франціи существуютъ два класса людей: „люди пергаменовъ" и „люди индустріи".

Буржуазія вовсе не стремилась къ тому, чтобы понизить высокій избирательный цензъ, и вся политическая борьба по вопросу о цензѣ въ эту1 эпоху сводилась къ желанію реакціонной партіи дать преобладаніе землевладѣнію надъ промышленностью и торговлею. Противополагая Себя аристократіи, буржуазія въ то же время отдѣляла себя и отъ народа. Одинъ изъ видныхъ представителей либерализма двадцатыхъ годовъ,

Арманъ Баррель, упрекалъ крайнюю правую за то, что она „шцетъ какую-то націю, помимо той, которая читаетъ газеты, возбуждается парламентскими дебатами, владѣетъ капитадами, управляетъ промышленностью, имѣетъ въ своихъ рукахъ землю", ж самъ онъ этой „націи" противополагаетъ массу, „которая мало что смыслитъ".

Главноеядро французскихъ либераловъ эпохи реставраціи относилось съ недовѣріемъ къ демократіи, на которую до того времени опирались лишь республиканская диктатура якобинцевъ да цезаризмъ Наполеона, два режима, дѣлавшіе невозможною какую бы то ни было общественную свободу. Конечно, во французскомъ либерализм^ были разные оттѣнки, но люди, задававшіе тонъ и въ національномъ представительствѣ, и въ періодической прессѣ, и въ литературѣ, были сторонниками конституціи англійскаго типа съ преобладаніемъ въ политической жизни имущихъ и образованныхъ классовъ общества. Въ эту эпоху въ извѣстныхъ кругахъ общества любили даже сопоставлять французскую исторію съ англійской и дѣлать отсюда политическіе выводы. Внѣшнее сходство между обѣими странами дѣйствительно существовало и какъ бы само собою бросалось въ глаза. И въ Англіи, и во Франціи была совершена казнь короля (1649 и 1793); и тамъ, и здѣсь устанавливалась на время республика, и тамъ, и здѣсь, однако, власть захватывалась полководцами (Кромвелемъ и Наполеономъ), и вводился военный деспотизмъ; и тамъ, и здѣсь, наконецъ, происходили реставраціи. Либералы и буржуазія, довольные хартіей 1814 r., думали сначала, что французская реставрація должна содержать въ себѣ тѣ выгоды, которыя Англіи доставлены были реставраціей Стюартовъ въ 1660 г. и революціей 1689 r., т.-е. возвращеніе законнаго порядка и упроченіе политической свободы, но послѣ того, какъ Бурбоны показали, что они „ничему не научились и ничего не позабыли", аналогію между англійской и французской исторіей стали проводить и дальше: англійскую конституцію упрочила лишь вторая революція, имѣвшая своимъ послѣдствіемъ перемѣну династіи, и того же самаго стали ожидать и желать для Франція. „Мы, признается, напр., Гизо, самъ изучавшій исторію англійской революціи,—мы только и думали о революціи 1689 r., объ ея успѣхѣ, о прекрасномъ и свободномъ правительствѣ, которое она основала". Несомнѣнно, въ виду современныхъ отношеній и Арманъ Каррель написалъ въ 1827 г.

17*

свою„Иеторію контръгреволющн въ Англіи“. Онъ тоже иро- славлялъ переворотъ 1689 г. н оправдывалъ его тою именно „контръ-революціей", которая началась въ Англіи съ реставра- ціей Стюартовъ, н съ которою реакція во Франціи представляла много родственныхъ чертъ. Вообще, примѣръ Англіи, какъ страна, политическія учрежденія которой доказали свою прнгодность на вѣковомъ опытѣ, оказывалъ большое вліяніе на политическую жизнь Франціи въ первой половинѣ XIX в. ‘)~ Если прн первой реставраціи еще были основанія надѣяться, что для Франціи 1814 г. соединитъ въ себѣ значеніе 1660 и 1689 г. для Англін, то послѣ „ста дней“ все больше и больше надѣялись на то, что и во Франціи будетъ свой 1689 годъ. Общій фонъ либеральнаго настроенія составляла ненависть къ династіи, возстановленной силою иностранныхъ войскъ. „По отношенію къ правительству Бурбоновъ, пи- писалъ въ сентябрѣ 1830 г. Арманъ Каррель, поклонникъ второй англійской революціи,—у всѣхъ независимыхъ людей быле только одно поведеніе — враждебное. Вся политика, какъ для прессы, такъ и для оппозиціи въ палатѣ всегда, состояла въ томъ, чтобы хотѣть того, чего правительство не желало, отвергать всякое предлагаемое имъ благодѣяніе, какъ нѣчто, скрываю- ющее измѣну, словомъ—сдѣлать для него невозможнымъ какое бы то ни было управленіе, дабы оно пало, и дѣйствительна такова была причина его паденія“. Хотя поведеніе либераловъ въ палатѣ рисуется вдѣсь, какъ мы увидимъ, не совсѣмъ точно, тѣмъ не менѣе слова эти въ общемъ довольно вѣрно передаютъ то- чувство, какое внушали къ себѣ Бурбоны либерально настроеннымъ кругамъ общества. Лишь при такомъ настроеніи и возможны были тѣ заговоры и попытки вовстаній, которыми полна исторія царствованія Людовика ХѴПІ. Нужно вообще имѣть въ виду, что между либералами образовалось въ это время два разныхъ оттѣнка: конституціонный и революціонный. Такъ

]) Нужно, впрочемъ, врнб&вить, что среди либераловъ образовалась небольшая фракція такъ называемыхъ „доктринеровъ" (PoSe-Болларъ, Гизо и др.), которые, сравнивая французскую конституцію съ англійской, отдавали предпочтеніе своей. Hanp., Ройе-Колларъ думалъ, что правительственная власть во Франціи сосредоточивается въ рукахъ короля, я что установленіе министерства, которое было бы отвѣтственно нередъ большинствомъ палаты, равносильно упраздненію монархическаго прннцнпа. .

какъ конституціонные либералы сани нерѣдко сознавали свое безсиліе, то не пренебрегали помощью либераловъ революціонныхъ, а эти послѣдніе, тоже не вполнѣ довѣрля своимъ собственнымъ силанъ, искали подержки и у первыхъ. И либеральныя газеты эпохи реставраціи постоянно Проповѣдовали необходимость единенія всѣхъ антиреакціонныхъ группъ, между прочимъ, настаивая на тонъ, чтобы лѣвый центръ и крайняя лѣвая держались заодно, и чтобы лѣвый центръ не отпадалъ къ пралому центру, т.-е. къ умѣреннымъ консерваторамъ. Шкоторые изъ либераловъ палаты (особенно Лафайетъ) даже лично принимали участіе въ тайныхъ обществахъ, ставившихъ себѣ цѣлью низверженіе Бурбоновъ. Заговоры, составлявшіеся въ эту эпоху, весьма напоминаютъ какъ итальянскій карбона- ризиъ,—который даже пряМо былъ перенесенъ во Францію,— такъ и военныя революціи южно-романскихъ странъ, ибо и во французскомъ политическомъ движеніи также участвовало немало и недовольныхъ военныхъ наполеоновской эпохи. Сами революціонеры раздѣлялись еще Ha конституціонныхъ монархистовъ, желавшихъ только перемѣны династіи и измѣненій въ хартіи, на наполеониетовъ инареспублиханцевъ. Нерѣдко, однако, они дѣйствовали сообща, лишь бы только добиться низверженія Бурбоновъ, не загадывая слишкомъ далеко впередъ.

Въ общемъ, выступленіе значительной части недовольныхъ на путь заговоровъ объясняется ихъ невѣріемъ въ то, что чего-либо можно было бы достигнуть парламентскою дѣятельностью при явномъ перевѣсѣ, какой имѣли въ палатѣ роялисты или ультра-роялисты, какъ называли наиболѣе рьяныхъ реакціонеровъ. Только цѣлый радъ неудачъ, постигшихъ заговоры и попытки возстаній, заставилъ оппозицію отказаться отъ этого пути, тѣмъ болѣе, что военные, сначала охотно принимавшіе участіе въ подобныхъ замыслахъ, стали къ нимъ лотомъ охладѣвать, особенно послѣ того, какъ побѣдоносный лоходъ французской арміи въ Испанію примирилъ эту армію съ бѣлымъ знаменемъ БурбоНовъ. Частичныя побѣды, какія стали одержвватъ либералы на выборахъ во второй половинѣ двадцатыхъ годовъ, тоже отчасти содѣйствовали прекращенію революціонныхъ попытокъ.

Ha первЫхъ порахъ французскіе реакціонеры заявили себя непримиримыми врагами хартіи 1814 г., яо впослѣдствіи сами стали пользоваться ею для достиженія своихъ реставраціонныхъ цѣлей. „Сто дней“ показали Людовику ХУШ, что значило не да-

вать отпора притдзанілмъ улыра-роялистовъ, и его сознательн» болѣе умѣренная нолитива послѣ второй реставраціи даже вооружила противъ не»> наиболѣе непримиримыхъ реакціонеровъ. Новый разгромъ Франціи въ 1815 г. былъ очень благопріятенъ для реакціонной партіи, устроившей цѣлый рядъ погромовъ, извѣстныхъ подъ названіемъ „бѣлаго террора", и получившей нреобладаніе въ палатѣ 1815—1816 г. Эта знаменитая палата, на первыхъ норахъ, повидимому, шедшая всегда навстрѣчу правительству, заслуживала у Людовика XVIII названіе беэподобной, незамѣнимой, рѣдкостной, какъ у васъ- переводятъ французское „introuvable", но когда она слишкомъ явно стало стремиться въ „возстановленію всего, что было ниэвергнутоучредительнымъ собраніемъ", самъ Людовикъ ХѴПІ призналъ ее опасной и рѣшилъ ее распустить. Ультра-роялисты по этому случаю пришли въ крайнее негодованіе и въ слѣдующихъ палатахъ очень часто проявляли по отношенію къ правительству самую рѣзкую оппозицію, тогда какъ либералы, наоборотъ, нерѣдко становились на сторону правительства. Обѣ партіи одинаково стремились къ тому, чтобы имѣть правительство на своей сторонѣ, и боролись на выборахъ за мѣста въ палатѣ. Сначала либералы попадали въ палату лиловъ ограниченномъ числѣ, но постепенно оно стало расти, пока реакціонеры не добились измѣненія избирательнаго закона въ смыслѣ, особенно благопріятномъ для обладателей поземельнаго ценза. Пользуясь постояннымъ большинствомъ въ палатѣ, роялисты проводили и другіе реакціонные законы, отмѣнявшіе неприкосновенность личности, свободу печати и т. ц. То, что Франція вынуждена была послать свое войско въ Испанію для подавленія революціи, также было дѣломъ реакціонной партіи. Солидарныя съ роялистами министерства, сдерживая лишь наиболѣе рѣзкія проявленія реакціи, много содѣйствовали торжеству реакціонеровъ на выборахъ путемъ разнаго рода административныхъ воздѣйствій и подтасовокъ, но именно во всѣхъ тѣхъ случаяхъ, когда правительство желало оставаться независимымъ по отношенію къ ультра-роялистамъ, оно дѣлалось объектомъ ихъ нападеній и находило тогда поддержку у либераловъ. Такимъ образомъ роялисты вовсе не были партіей, во что бы то ни стало отстаивавшей правительство, равно какъ либералы вовсе не бьцщ постоянными оппонентами власти. Обѣ партіи въ концѣ концовъ стояли на почвѣ конституціи и одинаково видѣли въ представительствѣ средство для проведшія


въ жизнь своихъ политическихъ принциповъ и защиты своихъ классовыхъ интересовъ. Онѣ постоянно сталкивались между собою по разныхъ вопросамъ, между которымиособенноважную роль играли вопросы о свободѣ прессы и объ избирательномъ законѣ. Ho борьба шла и изъ-за другихъ предметовъ. Въ 1817 г. ультра-роялисты добивались наприм., возвращенія духовенству оставшихся непроданными прежнихъ церковныхъ и монастырскихъ имуществъ. Въ1818г. они очень волновались ноповоду реорганизаціи арміи, при которой военный министръ принялъ на службу до тысячи бывшцхъ наполеоновскихъ солдатъ и уволилъ многихъ офицеровъ изъ эмигрантовъ по ихъ неспоеоб- ности въ службѣ. Богда крайняя правая въ 1822 г. достигла торжества, она поставила себѣ задачей отдать народное образованіе въ руки духовенства; городскія исельскія школы, но ея настояніямъ, были переданы въ руки монаховъ.

Съ перемѣною въ 1824 г. царствованія реакціонное направленіе въ высшихъ сферахъ только усилилось, такъ какъ Карлъ X былъ лично солидаренъ съ наиболѣе крайними роялистами и въ особенности съ клерикалами, но за то при немъ и либеральная партія начала одерживать частичныя побѣды на выборахъ, что стало приводить къ нѣкоторому смягченію реакціи.

Въ двадцатыхъ годахъ XLK в. Франція на материкѣ Европы была главнымъ государствомъ, гдѣ шла борьба либерализма противъ реакціи. Подавленіе революцій въ южно-романскихъ странахъ, какъ мы видѣли, совсѣмъ убило въ нихъ всякій общественный духъ. Въ Германіи послѣ нѣсколькихъ быстро подавленныхъ вспышекъ общественнаго неудовольствія царила реакція, вооруженная всевозможными\' репрессіями противъ прессы, университетовъ, тайныхъ обществъ и т. n., и даже въ конститущонныхъ нѣмецкихъ государствахъ правительства дѣйствовали совершенно такъ же, какъ правительства, пользовавшіяся абсолютною властью. Таково было положеніе дѣлъ на континентѣ, и, кромѣ Франціи, въ эту эпоху только въ Англіи еще бился настоящій пульсъ общественной жизни. .

Въ своемъ мѣстѣ было указано на то, что и Англія не избѣжала реакціи, вызванной вообще на Западѣ французской революціей 1). Демократическій характеръ этого событія бросилъ въ объятія торійской партіи большинство въ правящихъ [171]

классахъ Англіи, и от*ь виговъ даже врямо откололись очень и оченьмногіе приверженцы этой партіи. Самый характеръ обѣихъ нартійизмѣнился: до французской революція торіи были защитниками нрѳротативы короны, виги поддерживали въ принципѣ права парламента, а фактицески правившую тогда Англіей олигархію, съ конца же ХУЩ в. главнымъ признакомъ торизма едѣлаяся самый упорный коясервати8мъ во всѣхъ отношеніяхъ, тогда какъ виги превратились въ защитниковъ реформъ, хотя большею пастью довольно умѣреннаго характера. Bo все время вооруженной борьбы съ революціей и Наполеономъ политическое преобладаніе въ Англіи принадлежало торіямъ, которые оставались господами положенія й въ началѣ эпохи реставраціи. Только къ концу періода въ англійской внутренней политикѣ стало усиливаться либеральное теченіе. Ho особенно для насъ здѣсь важнымъ будетъ отмѣтить, что въ разсматриваемую эяоху въ Англіи возродилось демократическое теченіе, совершенно не дававшее себя чувствовать послѣ паденіяинде- вендентской республики.

Дѣло именно въ томъ, что теперь рядомъ съ двумя старыми и большими партіями торіевъ и виговъ въ Англіи образовалась еще новая и очень небольшая партія, получившая названіе демократической. Начало бя относится еще ко времени сѣвероамериканской войны за Независимость. Въ t78G г. въ Англіи образовалась большая ассоціація (eociety for promoting eonetitutional information), поставившая своею цѣлью распространеніе въ народѣ политическаго образованія посредствомъ изданій, въ которыхъ уже проводилась ндея всеобщаго голосованія. Французская революція тоже нашла откликъ въ наиболѣе прогрессивныхъ элементахъ англійскаго ебщества, и ужѳ въ 1789*r. было основано особое „общество революціи", которое на первыхъ же порахъ своего существованія вотировало привѣтственный адресъ французскому національному собранію. Нѣсколько позднѣе въ Англіи образовались республиканскіе кружки, вступившіе въ сношенія съ конвентомъ. Даже крайности революціи яе отшатнули отъ защиты народныхъ правъ, и проведенія либеральныхъ реформъ вѣко- торую часть виговъ въ то самое время, какъ другая, большая часть ударилась въ реакцію. У демократическаго движенія нашлись въ Англіи и защитники въ литературѣ, кавовы были Томасъ Пэнъ, авторъ трактата о правахъ человѣка, и Макинтошъ, наішсавшій книгу (Vindiciae GalU&e) въ защиту фран-

цуэской революціи, оба главнымъ образомъ возражавшіе на нападки Бёрка. Бромѣ нихъ, апологетами французскаго переворота выступили Пристлей н Прайсъ, равно какъ Бентамъ, о которомъ рѣчь будетъ идти еще въ настоящей главѣ. Успѣхи реакціи послѣ 1792 г. нанесли сильный ударъ этому движенію, но оно снова возродилось послѣ паденія Наполеона, когда, съ одной стороны, реакціонное господство торіевъ оживило въ вигахъ опиозиціонный духъ, н они стали искать себѣ сошниковъ, а съ другой, экономическія бѣдствія, поддерживавшія въ народныхъ массахъ недовольство существующимъ, мало-по-малу создали благопріятную почву для демократической агитаціи. Конечно, вслѣдствіе крайней ограниченности того круга лицъ, который пользовался въ странѣ избирательными правами, демократическая партія не могла играть роли въ нарламентѣ, но въ странѣ у вея было не шло ириверженцевъ, что заставляло виговъ по временамъ искать сближенія съ ея вождями, принявшими въ эпоху реставраціи названіе радикальныхъ реформаторовъ, не смотря на то, что онн большею частью не довѣряли вигамъ, находя ихъ слишкомъ умѣренными и своекорыстными. Главными предметами демократической пропаганды были парламентская реформа и завоеваніе полной свободы для выраженія общественнаго мнѣнія.

Избирательная система, дѣйствовавшая въ Англіи, вела свое происхожденіе еще нзъ среднихъ вѣковъ. Попытка ее реформировать въ эпоху первой революціи пала вмѣстѣ съ республикой, такъ какъ реставрація вообще вернула Англію къ прежнимъ порядкамъ. Главное зло системы заключалось въ томъ, что избирательныя права, вообще принадлежавшія не[172] значительному меньшинству, былн вдобавокъ распредѣлены до врайностн неравномѣрно, и что прн избраніи представителей широко практиковались всякаго рода незаконныя вліянія я прямая куиля-продажа голосовъ. Многіе большіе города, въ средніе вѣка еще не существовавшіе, не имѣли особаго представительства въ парламентѣ, и имъ, наоборотъ, пользовались разныя мелкія мѣстечки, пришедшія въ полный упадокъ и потому навывавшіяся „гнилыми“ (rotten borough). Въ этихъ гнилыхъ мѣстечкахъ обыкновенно избирателей было очень мало, и большею частью онн находились въ нолной зависимости отъ мѣстныхъ крупныхъ землевладѣльцевъ. Избирательные порядки въ большихъ городахъ, имѣвшихъ свое представительство въ нижней палатѣ, отличались большимъ разнообра-

8Іемъ, и нерѣдко избирательныя права принадлежали только городскимъ совѣтамъ изъ дюжины или нѣсколькихъ десятковъ лицъ. Бъ графствахъ съ начала ХУ в. избирательное право принадлежало всѣмъ, обладавшимъ сорока шиллингами дохода 1J, но вслѣдствіе почтиполнаго исчезновенія въ Англіи мелкаго крестьянскаго хозяйства фактически число избирателей сильно сократилось, а кромѣ того, большинство этихъ избирателей находилось въ полной экономической зависимости отъ крупныхъ землевладѣльцевъ. Бъ 1780 ґ. цѣлая половина нижней палаты была выбрана менѣе, нежели шестью тысячами избирателей. Въ 1793 г. 70 членовъ парламента, представляли 35 мѣстностей почти безъ избирателей, 90—отъ 45 мѣстностей съ числомъ избирателей, меньшимъ, чѣмъ 50, и 38—отъ мѣстно- етей, гдѣ цифра избирателей не доходила до ста. Масса членовъ парламента посылалась отъ избиравшихъ ихъ мѣстностей по желанію тѣхъ или другихъ богатыхъ и вліятельныхъ лицъ. Въ 1793 r. нѣкоторые лорды имѣли въ нижней палатѣ по шести, по десяти, по одиннадцати зависѣвшихъ отъ нихъ членовъ, благодаря чему въ парламентѣ было 157 членовъ, безусловно яназначенныхъи 84 лицами, да почти отолько. жѳ обязанныхъ своимъ избраніемъ покровительству 70 патроновъ. Въ 1816 r. среди 658 членовъ независимыхъ было только 171, остальные же 481 попали цо протекціи разныхъ патроновъ, а въ 1821 г. 350 членовъ получили свои мѣста вслѣдствіе вліянія и денегъ 180 лицъ. Вообще, въ выборахъ деньги играли большую роль, потому что лаже независимые люди, желавшіе понадать въ парламентъ, не могли обходиться безъ подкупа избирателей. Голосами прямо торговали, и избраніе одного лица могло стоить тысячи и десятки тысячъ фунтовъ. Потомъ депутаты наверстывали свое, торгуя своими голосами въ палатѣ, и знаменитый Вальполь держался долге у власти въ качествѣ перваго министра 2) главнымъ образомъ посредствомъ прямыхъ подкуповъ или разныхъ подачекъ . въ видѣ монополій, концессій, нодрядовъ и т. п.

Ботъ эти-то печальныя явленія и вызвали идею парламентской реформы. Первое предложеніе въ атомъ смыслѣ было сдѣлано еще въ 1770 r., и въ теченіе двадцати семн лѣтъ семь разъ возобновлялся въ парламентѣ вопросъ о реформѣ [173] *) каждый раэъ съ полныхъ приваломъ, потону что не ногъ же такой составъ парламента самъ на себя наложить руки. Подъ, вліяніемъ реакціи, вызванной французской революціей, двѣнадцать лѣтъ (1797 —1809) вопросъ даже ни разунеподаш- мался, да и потомъ если его и ставили на очередь иногда чуть не ежегодно, то только для того, чтобы каждое такое предложеніе снова проваливалось подавляющимъ большинствомъ. Общественное мнѣніе, однако, все болѣе и болѣе волновалось этимъ вопросомъ, и требованіе реформы парламента сдѣлалось однимъ изъ главныхъ лозунговъ демократической партіи.

Агитація въ пользу парламентской реформы, разумѣется, велась въ народѣ путемъ печатнаго слова, союзовъ и собраній. Французская революція сильно оживила эту агитацію, и именно послѣднее обстоятельство бросило правящіе классы въ объятія реакціи. ПервЫе публичные митинги въ Лондонѣ подъ открытымъ вебомъ были софаны въ 1793 г.,ипримѣру столицы скоро послѣдовали провинціальные города. Отвѣтомъ на это была пріостановка парламентомъ на годъ habeas-corpus- act’a, т.-е. закона, обезпечивающаго личную неприкосновенность гражданъ. Это было въ 1794 r., н потомъ изъ года въ годъ возобновлялась эта пріостановка вплоть до 1801 r., когда наконецъ дѣйствіе закона было возстановлено. Правда, министрамъ грозилъ судъ по окончаніи срока пріостановки за всѣ возможныя злоупотребленія дававшимися имъ полномочіями, но каждый .разъ парламентъ посредствомъ особаго акта (biU of indemnity) снималъ огуломъ съ исполнительной власти всякую отвѣтственность за весь періодъ, на который пріостанавливалось дѣйствіе habea8^orpu8-acfa.

Другимъ средствомъ борьбы противъ демократическихъ ндей было прнвлечеиіе къ суду за „возмутительныя" сочиненіями, тѣмъ болѣе, что сами присяжные были заражены реакціоннымъ духомъ и охотно приговаривали подсудимыхъ къ тюрьмѣ и къ очень большимъ денежнымъ штрафамъ. Составлялись, къ тому же, добровольческія ассоціаціи для преслѣдованія дурной печати. Въ 1795 г. парламентъ даже издалъ рядъ репрессивныхъ законовъ (правда, временныхъ) противъ мятежныхъ сочиненій, рѣчей и скопищъ. Эти законы были приняты небезь ожесточенной борьбы, потому что вигская оппозиція указывала на то, что подобныя мѣропріятія нротиво- рѣчатъ всему духу англійской конституціи. Однажды виги въ вегодованіи даже покинули валъ засѣданій. „Мы,^сказалъ въ

одной изъевоихъ рѣчей по этому поводу Фоксъ,—мы видѣли революціи въ другихъ государствахъ,. мы слышали о томъ, навъ онѣ нроисходягь! Развѣ онѣ бнлн вызваны свободой вы[174] раженія общественнаго мнѣнія? Развѣ вхъ производила сво* бода народныхъ собраній? Нѣтъ, онѣ обязаны были евонмъ происхожденіемъ совершенно иной политикѣ, и вотъ я прямо говорю: если мы только желаемъ избѣжалъ опасности подоб* пыхъ революцій, мн должны,по возможности, ноставить себя въ положеніе, наиболѣе несходное съ положеніемъ нашихъ сосѣдей“. Протестовали противъ репрессивныхъ биллей, впрочемъ, не одни парламентскіе виги. Въ столицѣ государства и во всей странѣ шла сильная агитаціи противъ стѣсненій свободы общественнаго мнѣнія н его проявленій путемъ печати и народныхъ сходовъ. Уже въ 1797 г. Фоксъ началъ настаивать въ парламентѣ на необходимости немедленнаго возвращенія народу его права собираться и обсуждать общія дѣла, краснорѣчиво защищая принципъ свободы выраженія общественнаго мнѣнія. „Чѣмъ свободнѣе, говорилъ овъ, между прочимъ, могутъ выражаться мнѣнія, тѣмъ менѣе\' они могутъ представлять опасности. Линц, тогда мнѣнія становятся опасными для государства, когда преслѣдованія вынуждаютъ его жителей высказывать свои мысли подъ величайшею тайною. Что за насмѣшка говорить народу: вы имѣете право рукоплескать, право радоваться и веселиться, нраво собираться, когда чувствуете себя счастливыми, но у васъ.нѣтъ права порицать, нѣтъ нрава жаловаться на свои бѣдствія, нѣтъ нрава указывать на средства для устраненія злаІ“ Опповиція Фокса не имѣла успѣха, и правительство съ парламентомъ продолжали придумывать новыя и новыя мѣры противъ свободнаго проявленія общественнаго мнѣнія, поскольку оно казалось. опаснымъ въ смыслѣ развитія и распространенія демократическихъ идей. Hanp., на газеты былъ наложенъ высокій штемПельный налогъ съ цѣлью воспрепятствевать успѣхамъ дешевой политической пресен, расчнтанной на читателей изъ низшихъ классовъ общества *). Бъ вти годы вообще реакція jMMnnraa своей непосредственной цѣли: въ теченіи, нѣсколькихъ лѣтъ въ общественной жизйн Англіи господствовало мочти полное затишье, и даже многіе высказывали мнѣніе объ опасности свободнаго выраженія политическихъ мнѣній. ■ „Го-

4) Aeatomabe лвмвіе быю и во Фр&вціж, -

ворятъ, заявлялъ одинъ судья, рюбиравшій одно изъ иного»\' численныхъ дѣлъ о насквиляхъ,~говорятъ, будто мы имѣемъ цраво обсуждалъ акты нашего законодательства,’ но такое позволеніе завело бы насъ слишкомъ далеко. Неужели народъ имѣетъ нраво становиться поперекъ актамъ парламента? Неужели пасквилянтъ можетъ сѣялъ неудовольствіе среди народа противъ правительства, подъ властью котораго народъ живетъ? Нѣтъ, этого никому нельзя дозволить, ибо это противно конституціи и приводитъ къ мжтежу“. Конечно, только отвѣтомъ на подобныя мнѣнія были знаменитыя слова, сказанныя въ парламентѣ однимъ изъ вождей оппозиціи въ 1810 r.: „Дайте мнѣ только одну свободу нечати, и я готовъ предоставитъ въ распоряженіе министерства продажную палату пэровъ, раболѣпную и подкупленную палату общинъ, свободное распоряженіе должностями, всѣ средства, какими могутъ располагать высокопоставленныя лнца, чтобы купить полную покорность и сломить всякое еопротивленіе. Вооруженный свободою печати, я смѣло пойду ему навстрѣчу; я сдѣлаю нападеніе иа воздвигнутую имъ твердыню; я начну колебать порочную основу его могущества, и я заставлю его пасть и погибнуть подъ обломками того зла, которое должна была охранять эта твердыня“.

Въ XIX в. борьба за парламентскую реформу возобновилась только по окончаніи борьбы съ Наполеономъ. Въ 1816 г. парламенту въ этомъ смыслѣ было подано нѣсколько нетицій съ полумилліономъ подписей, а въ слѣдующихъ годахъ стали происходить бурные митинги, что повлекло за собою снова, изданіе репрессивныхъ законовъ и пріостановку на годъ ha- beas-corpus^ct’a. Въ 1819 г. грандіозный митингъ въ Манчестерѣ даже подвергся вооруженному нападенію, по приказанію властей, со стороны большого военнаго отряда. Общественное мнѣніе, однако, съ такою силою высказывалось противъ репрессій, что когда кончился срокъ дѣйствія одного изъ репрессивныхъ законовъ („акта о предупрежденіи мятежныхъ собраній н скопшцъ“), то больше уже не думали о запрещеніе митинговъ. Это было въ 1825 r., а въ 1830 г. правительство отказалась в отъ репрессій по отношенію къ печати.

Кромѣ того, путемъ митинговъ, союзовъ и печати шла въ Англіи агитація за отмѣну ограниченій въ политическихъ правахъ католиковъ ’). Какъ извѣстно, такъ называемаяэман- •)

ципація католиковъ была вотирована парламентомъ послѣ долгой борьбы только въ 1829 г.

Основнымъ принципомъ либерализма во всѣхъ странахъ, гдѣ толькоыы встрѣчаемся съ этимъ направленіемъ, н какіе бы оттѣнки онъ ни принималъ, была свобода и прежде всего именно свобода личности. Индивидуалистическая основа либерализма дѣлаетъ его прямымъ продолженіемъ всѣхъ болѣе раннихъ культурныхъ движеній, въ которыхъ совершалась эманципація человѣческой личности отъ всѣхъ культурныхъ традицій и общественныхъ порядковъ, заключавшихъ въ себѣ отрицаніе личности или налагавшихъ на нее стѣсненія. Свои историческіе корни либерализмъ имѣетъ поэтому и въ гуманизмѣ, и въ реформаціи, особенно въ сектантствѣ, подобномъ индепендентству, и въ раціоналистической философіи XYIIl в., и въ принципахъ 1789 r., запечатлѣнныхъ въ деклараціи правъ человѣка и гражданина. Наоборотъ, реакція\\) исходила какъ-разъ изъ идей, заключавшихъ въ себѣ отрицаніе свободной человѣческой личности во имя ли правъ церкви и государства, или во имя какихъ-либо вообще традицій н интересовъ какихъ-либо привилегированныхъ группъ. Крайніе реакціонеры начала XLX в. проклинали всю новую культуру,• начиная съ гуманизма и реформаціи. Ихъ идеалы были шшди, въ среднихъ вѣкахъ, и порчутого, что имъ казалось истинными основами жизни, они приписывали именно личной свободѣ, какъ источнивувсякагобуйства. Либераламъ цѣль ихъ стремленій рисовалась, напротивъ, впереди, и они вѣрили, что прогрессъ свободы одинъ только будетъ въ состояніи ее осуществить. Bce современное зло они полагали тамъ же, гдѣ видѣли его составители деклараціи правъ человѣка и гражданина, для которыхъ „единственными причинами общественныхъ бѣдствій н порчи правительствъ были незнаніе, забвеніе или пренебреженіе правъ человѣка* a). Bce дѣло, значитъ, заключалось въ томъ, чтобы установить въ жизни свободу путемъ соотвѣтственной политической реформы, и свобода ’сама все уладитъ, устранитъ изъ жизни всякое зло. Въ либерализмѣ разсматриваемой эпохи былъ такимъ образомъ весьма силенъ политическій моментъ и очень слабъ, даже совсѣмъ отсутствовалъ элементъ соціальный. Либералы стояли на точкѣ зрѣнія существующаго соціальнаго строя, основаннаго на

1) Гр. выше, стр. 218. 3) Ом. внше, стр. 169.


экономическомъ неравенствѣ, полагая, что всѣ соединенныя съ нинъ неудобства сани собою начнутъ исчезать, когда свобода утвердится въ обществѣ въ полной мѣрѣ. Въ противоположность старому полицейскому государству, державщену въ своей опекѣ всѣ проявленія національной жизни, они мыслили государство съ самымъ ограниченнымъ числомъ функцій, какъ это мы находимъ еще у Ловка ‘) или въ извѣстномъ трактатѣ прусскаго мыслителя и государственнаго человѣка Вильгельма Гумбольдта, еще въ 1792г.написавшагонапечатанныйтолько въ пятидесятыхъ годахъ XIX в. трактатъ подъ заглавіемъ „Идеи для попытки опредѣленія дѣятельности государства".

Далѣе, либерализмъ былъ общественной философіей, главнымъ образомъ людей обезпеченныхъ и достаточно интеллигентныхъ, чтобы понимать цѣну свободы, заключающуюся въ ней самой. Принадлежа преимущественно къ среднимъ классамъ, либералы эпохи реставраціи были далеки и отъ того аристократизма, какимъ отличался либерализмъ Монтескье, и отъ демократическаго духа французской революціи. Мы видѣли, почему либералы относились съ недовѣріемъ къ народнымъ массамъ 2), и для ихъ же собственнаго блага теоретики либерализма считали нужнымъ ограничивать пользованіе политическими правами посредствомъ извѣстнаго имущественнаго и образовательнаго ценза. Это не значитъ, что либерализмъ самъ по себѣ, въ своемъ основномъ, что ли, принципѣ, былъ враждебенъ демократіи. Дѣло въ томъ, что въ зависимости отъ своей среды или отъ большей или меньшей умственной широты отдѣльныхъ своихъ представителей либерализмъ можетъ быть—и притомъ въ разныхъ степеняхъ—или аристократическимъ, или буржуазнымъ, идидемократическимъ. Въсущ- ности, англійская демократическая партія, поскольку она стояла за свободу вообще и за политическія реформы въ интересахъ свободы, была партіей либеральной въ болѣе широкомъ смыслѣ этого слова. Конечно, демократическій либерализмъ, идеалы котораго дальше отстояли отъ дѣйствительности, чѣмъ идеалы либерализма среднихъ классовъ, отличался большимъ радикализмомъ основныхъ требованій, ноиэто незничитъ, чтобы въ самомъ буржуазномъ либерализмѣ не было цѣлой гаммы оттѣнковъ отъ значительной политической умѣренности и сдержан- [175] [176]

носії до довольно яркой революціонности. Наоборотъ, мы еще увндижъ, что самые радикальные нланы переустройства общества у тогдашнихъ утопическихъ, соціалистовъ были очень и очень далеки отъ какого бы то ни было политическаго радикализма.

Чтобы лучше представить себѣ, чѣмъ былъ либерализмъ ие только эпохи реставраціи, но и всей вообще первой половины XK в.

мы познакомимся теперь съ наибохѣе характерными я вліятельными политическими теоретиками во Фран- ціи и въ Англіи, идеи которыхъ быДи очень популярны, притомъ далеко за предѣлами обѣихъ этихъ странъ l).

Остановимся прежде всего на французскомъ политическомъ дѣятелѣ (еще съ\' конца революціи) и писателѣ Бенжаменѣ Констанѣ.

„Курсъ конституціонной политики“ Бенжамена Констана 3), который однимъ изъ позднѣйшихъ его издателей (Лабулѳ) совершенно справедливо названъ „учебникомъ свободы" (ша- nuel de Ia libert6), въ пониманіи свободы примыкаетъ къ ученію Монтескье и стоитъ въ полномъ противорѣчіи съ ученіемъ Руссо. Извѣстно, какое сильное вліяніе на послѣдняго оказывали образцы республикъ классической древности, тогда какъ Бенжаменъ Констанъ, самъ хорошій знатокъ античности, въ „стремленіи возстановить системы Греціи и Рима", столь характерномъ для ХѴИІ в., видѣлъ причину ошибокъ и крайностей революціи. Бенжаменъ Констанъ былъ однимъ изъ первыхъ, высказавшихъ ту мысль, что сущность свободы въ античномъ мірѣ и въ новой Европѣ не одна и та же: свобода въ античномъ мірѣ, по его представленію, „состояла болѣе въ дѣятельномъ участіи въ общемъ властвованіи, нежели въ спокой-

нонъ пользованія личной независимостью“; и онъ находилъ, что „для обезпеченія этого участія чувство личной независимости приносилось въ жертву. Новыя государства, говоритъ онъ еще, замѣнили непосредственное народовластіе, народнымъ представительствомъ, въ силу чего каждый, непользуясь непосредственно властью, ею и не наслаждается, но зато люди новаго времени, чтобы быть счастливыми, не нуждаются ни въ чемъ, кромѣ полной независимости во всемъ, что относится къ сферѣ ихъ дѣятельности, къихъ занятіямъ, предпріятіямъ и.фанта- зіямъ“ [177]).

Индивидуальная свобода, вотъ главное, что стремится обезпечить Бенжаменъ Констанъ своей политической системой. Онъ разсматриваетъ и защищаетъ въ отдѣльности всѣ виды этой свободы — свободу совѣсти и свободу мысли, свободу воспитанія и обученія, свободу слова и печати, свободу собственности и промышленности. Подобно современнымъ ему экономистамъ, Бенжаменъ Констанъ проповѣдовалъ строгую экономическую свободу. „Такъ какъ, разсуждалъ онъ, общество ве имѣетъ иныхъ правъ надъ индивидуумами, кромѣ права препятствовать имъ вредить другъ другу, то оно имѣетъ право вмѣшиваться въ промышленность лишь въ предположеніи происходящаго отъ нея вреда, промышленность жѳ отдѣльнаго лица не можетъ вредить его ближнимъ до тѣхъ поръ, пока это лицо не призываетъ на помощь своему предпріятію и во вредъ предпріятіямъ чужимъ какія-либо постороннія снлы“.

Эти постороннія силы, противъ которыхъ овъ вооружался, онъ видѣлъ въ привилегіяхъ, монополіяхъ, запрещеніяхъ, поощреніяхъ и т. n., полагая „сущность индустріи въ борьбѣ съ соперниками путемъ совершенно свободнойконкуренціи и при помощи усилій добиться внутренняго превосходства". Въ частности онъ вооружался противъ регламентаціи государствомъ заработной платы,—регламентаціи, которая прежде всегда была не въ пользу рабочихъ 2),—и возставалъ противъ правительственныхъ воспособленій промышленникамъ, убивающихъ ихъ самодѣятельность. „Хорошо ли, спрашиваетъ онъ, чтобы правительство привязывало къ себѣ извѣстные классы управляемыхъ посредствомъ щедротъ, по существу своему произвольныхъ, хотя бы и распредѣляемыхъ вполнѣ разумно? Развѣ

нельзя опасаться, что эти классы, соблазненные непосредствен> ною и положительною выгодою, могутъ сдѣлаться равнодушными къ нарушеніямъ индивидуальной свободы и справедливости?^ Прежнее вмѣшательство государства въ промышленность, главнымъ образомъ, и выражалось въ формѣ поошреній и воспособленій промышленникамъ и въ пониженіи въ ихъ же пользу заработной платы. Такимъ образомъ, на экономическую сферу жизни Бенжаменъ Констанъ распространялъ тотъ же принципъ свободы, котораго требовалъ для религіи, для науки, для выраженія общественнаго мнѣнія. Власть, по его словамъ, никогда не должна возбуждать преслѣдованій противъ религіи, даЖе считая ее опасною, и имѣетъ право карать только за уголовныя преступленія, обязанныя происхожденіемъ какому- либо вѣроученію. Онъ не требовалъ, однако, отдѣленія церкви отъ государства, находя правильнымъ, чтобы государство оплачивало духовенство всѣхъ исповѣданій, имѣющихъ многочисленныхъ послѣдователей, подобнотому, какъ оно содержитъ на свой счетъ большія дороги, лишь бы при этомъ не стѣснялось право отдѣльныхъ лицъ, кому это нравится, ходить своими тропинками. Въ дѣлѣ воспитанія онъ требовалъ полнаго простора, предоставляя государству лишь право охраны и надзора, устраненія препятствій и проложенія путей. Особенно горячо отстаивалась Бенжаменомъ Констаномъ свобода печати, какъ одной изъ главныхъ гарантій свободы личности, а для преступленій, совершаемыхъ путемъ печатнаго слова, онъ допускалъ только судъ присяжныхъ, какъ лучшую гарантію того, чтобы печать, дѣйствительно, пользовалась свободой.

Для того, чтобы такая свобода существовала въ обществѣ, прежде всего, по мнѣнію Бенжамена Кшстана, люди должны отказаться отъ понятія неограниченной верховной власти. Въ этомъ пунктѣ онъ особенно рѣзко критиковалъ „ложную мета- физику“ Руссо, проповѣдовавшаго „супрематію общей воли надъ всякою частною волею“ *). „Когда говорятъ, писалъ Бенжаменъ Констанъ, что верховенство народа не ограничимо, то создаютъ и помѣщаютъ въ человѣческомъ обществѣ степень власти, ’ которая слишкомъ обширна сама по себѣ, и которая есть зло, въ чьихъ бы рукахъ она ни находилась*. Онъ совершенно вѣрно усматривалъ ошибку людей, вслѣдствіе любви къ свободѣ передававшихъ державному народу неограниченную [178]

власть, въ томъ, что, справедливо негодуя на злоупотребленія властью со стороны немногихъ или одного, они направляли это свое негодованіе противъ обладателей власти, а не противъ нея самой. „Вмѣсто того, чтобы ее разрушить, говоритъ Бенжаменъ Бонстанъ, они постарались только ее перемѣстить... Есть сторона человѣческаго бытія, которая, по необходимости, остается личной (individuelle) и независимой, и которая по праву не подлежитъ общественной компетенціи". Поэтому у него верхоЬная власть вообще допускается „лишь въ ограниченномъ и относительномъ смыслѣ", и „власти должны быть поставлены границы справедливостью и правами отдѣльныхъ лицъ. Воля цѣлаго народа, прибавляетъ онъ, не можетъ сдѣлать справедливымъ то, что не справедливо", и „представители націи не имѣютъ право дѣлать то, чего не имѣетъ права дѣлать сама нація". Ha этой сторонѣ своего ученія Бенжаменъ Бонстанъ особенно настаивалъ, надѣясь, что въ концѣ концовъ его основная мысль сдѣлается общимъ достояніемъ: „разъ будетъ признано, что верховная власть не безпредѣльна, т.-е. что на землѣ не существуетъ безграничной власти, никто и никогда не станетъ требовать этой власти".

Итакъ, индивидуальная свобода—выше всего, а отсюда отрицаніе за кѣмъ бы то ни было, даже за цѣлымъ народомъ, права на неограниченную власть. Недостаточно было, однако, какъ это признавалъ самъ Бенжаменъ Бонстанъ, провозгласить принципъ, а нужно было еще найти такую организацію власти, при которой обладатели ея .оставались бы въ извѣстныхъ границахъ, находя прямо невыгоднымъ для собственной же своей прочности ихъ переступать. Въ сущности, въ этомъ пунктѣ Бенжаменъ Бонстанъ приводитъ своего читателя къ теоріи Монтескье о раздѣленіи властей, какъ лучшей гарантіи свободы х). Только теоретикъ либерализма начала XIX в. насчитываетъ уже не три вида власти, какъ это было у Монтескье, а цѣлыхъ пять. Такое увеличеніе числа видовъ власти произошло потому, что Бенжаменъ Бонстанъ расчленилъ, исполнительную власть на два отдѣльныхъ вида („королевскую" и „исполнительную") и прибавилъ ко всему этому еще особый видъ власти—„муниципальной".

Законодательную власть Бенжаменъ Бонстанъ въ своей политической теоріи переименовываетъ въ представительную, [179]

причемъ онъ cTOHtb за двухпалатную систему, T.-e. за существованіе одной палаты изъ наслѣдственныхъ членовъ \\), дру- гой^ивъ выборныхъ депутатовъ. Повторяя въ этомъ отношенія Монтескье, онъ, далѣе, вносилъ въ свою политическую теорію совершенно буржуазный оттѣнокъ, высказываясь за то, чтобы нравомъ избранія представителей пользовались лишь обладатели\' земельной и промышленной собственности, кото- рыйъ, по его мнѣнію, досугъ, незавиеимость и образованіе только и даюТъ возможность дѣлать хорошій выборѣ представителей. Правда, онъ не стоялъ за слишкомъ высокій имущественный цензъ, но все-таки допускалъ къ представительству лишь такихъ людей, которые могли бы обходиться безъ денежнаго вознагражденія (salaire) за свой трудъ, дабы плата депутатамъ не сдѣлалась главною приманкою сама по себѣ. Такъ какъ представительное собраніе должно выражать народныя нужды, то необходимо, чтобы ему принадлежало право законодательной иниціативы. Наконецъ, помня уроки революція, Бенжаменъ требовалъ, чтобы депутаты не могли быть изгоняемы илн исключаемы изъ собранія даже при согласномъ дѣйствіи всѣхъ властей, еще не узаконяющнхь своимъ согласіемъ нарушенія судебныхъ гарантій.

Тояько-что было сказано о расчлененіи у Бенжамена Кон- стана монархической власти на двѣ: на „власть, вакъ самъ онъ выражается, исполнительную, облеченную положительными прерогативами[180]1, н „власть королевскую, которая, опять-таки по собственному его выраженію, покоится на воспоминаніяхъ и религіозныхъ преданіяхъ". Именно, онъ находилъ нужнымъ оуществованіе особой силы, устанавливающей согласіе между исполнительною, представительною и судебною властями, притомъ находящейся внѣ этихъ трехъ властей и по отношенію въ нимъ занимающей нейтральное полбженіе. Эту нейтральную власть онъ и видѣлъ въ „особѣ короля, окруженной воспоминаніями и традиціями и облеченной силою общественнаго мнѣнія", въ которомъ имъ и усматривалась „основа политическаго значенія" этой власти. Среди остальныхъ властей „король занимаетъ нейтральное н посредствующее положеніе безъ всякаго прямого интереса разстраивать равновѣеіе и, наоборотъ, имѣя интересъ ѳго поддерживать". Всю разницу между

абсолютною н конституціонною монархіями Бенжаменъ Koft- -станъ полагалъ въ томъ, что во второй принимаются „извѣеъ- ныя предосторожности, чтобы королевская власть не когда

■ дѣйствовать на другія власти. Права конституціоннаго монарха

сводцтся къ назначенію и смѣщенію исполнительной власди, въ санкціонированію постановленій нредставитедьваго собранія, -въ отсрочкѣ и роспуску собраній, въ назначенію судей,i объявленію войны и заключенію мира, помилованію ; преступниковъ". Королевскому veto Бенжаменъ Констанъ, слѣдуя за Монтескье н Мирабо 1X приписывалъ громадное значеніе: „Если, товоритъ онъ, не положить предѣловъ власти представителей народа, они уже не защитники свободы, а кандидаты ;въ тн- ранны“. и „нація лишь тогда свободна, косда сущеотвует^ сдержка для ея депутатовъ“. Ho королевское я^о можетъ имѣть силу только по отношенію къ общейтендерціисобрашя..Кв- •роль можетъ его расйустить, но подъ условіемъ новыхъ выборовъ: и въ данномъ случаѣ происходитъ лишь аццеллявдя въ правамъ народа во имя его интересовъ, конечно, подъ условіемъ свободы выборовъ, ибо безъ нея нѣтъ и. представительной системы. \' .

Признавая вмѣстѣ съ англійскимъ государственнымъ ,правомъ безотвѣтственность монарха, Бенжаменъ Констанъ передавалъ исполнительную власть отвѣтственнымъ министрамъ, распространяя іфинципъ отвѣтственности и на всѣхъ другидъ . агентовъ администраціи, что, по его .словамъ, особенно нужно было имѣть въ виду во Франціи, За министрами, онъ признавалъ тоже право законодательной иниціативы, ибо у правительства есть свои нужды, и безъ такой иниціативы ОНИ бщи бы рабами. Въ особенности онъ настаивалъ на томъ, что „министры могутъ быть членами представительныхъ собраній, ;и члены этихъ собраній могутъ дѣлаться министрами, прдчр- няясь переизбранію? [181] [182]), т.-е., говоря другими словами, бцлъ, сторонникомъ парламентарнаго министерства. Въ этой системі; онъ видѣлъ большія выгоды и даже высказывалъ ту мысль,

■ что лишь она и сохранила англійскую конституцію. „Есди члены представительныхъ собраній, говоритъ онъ, не будутъ имѣть возможности участвовать въ правительствѣ, какъ министры, нужно опасаться, чтобы они не стали емотрѣтьна пра-

— 27^8 —

вительство, какъ на своего врага: соединяя лицъ, но не переставая различать власти, устанавливаютъ гармоническое правленіе, вмѣсто того, чтобы создавать два враждебныхъ лагеря".

Что касается судебной власти, то Бенжаменъ Констанъ требовалъ ея независимости и разсмотрѣнія всѣхъ уголовныхъ дѣлъ, не исключая и дѣдъ печати, только судомъ присяжныхъ.

Важную особенность политической теоріи Бевжамена Кон- стана составляетъ указаніе на необходимость мѣстнаго самоуправленія: это-то и есть его „муниципальная" власть. Монтескье о ней молчалъ, требовали самоуправленія въ дореволюціонной Франціи д’Аржансонъ и Тюрго \'), и конституція 1791 г. думала ее осуществить своею административною системою 3). He это, однако, утвердилось во Франціи, а самая страшная бюрократическая централизація. Любопытно, что во Франціи за нее въ эпоху реставраціи ухватилась либеральная буржуазія, опасаясь, что самоуправленіе послужитъ только на пользу представителямъ крупнаго землевладѣнія и реакціи. Аналогичное отношеніе къ централизаціи продолжало существовать и въ эпоху іюльской монархіи, и, вапр., Тьеръ искренне былъ убѣжденъ въ томъ, что это — такая система, которой должна завидовать вся Еврона. Давая мѣсто муниципальной власти въ своей\' теоріи, Бенжаменъ Констанъ дѣлалъ только логическій выводъ изъ своего основного принципа свободы для всѣхъ и во всемъ.

За установленными конституціонными властями во всей ихъ совокупности Бенжаменъ Констанъ не признавалъ той деспотической власти, какую Блэкстонъ приписывалъ англійскому парламенту ’). Конституція должна была стоять выше конституціонныхъ властей, которыя сами существуютъ только въ силу конституціи. „Во время нашей революціи, говоритъ онъ,—наши правительства часто высказывали притязаніе на право нарушать конституцію ради ея спасенія", но конституціонное правительство тотчасъ же перестаетъ существовать, какъ только перестаетъ существовать конституція, а ея болѣе нѣтъ, разъ она нарушена. Конституціонными законами, въ отличіе отъ обыкновенныхъ, или простыхъ, онъ называлъ тѣ, въ силу которыхъ существуютъ сами власти, находя, однако, нужнымъ, [183] [184]

чтобы установленіе подробностей управленія совершалось свободныхъ дѣйствіемъ самихъ властей, т.-е., чтобы конституція ограничивалась только самыми необходимыми постановленіями и не заключала въ себѣ мелочей, которыя вѣчно потомъ нарушались бы. „Конституціи, по мвѣнігі Бенжамена Констана, рѣдко создаются волею людей*, ибо „ихъсоздаетъ время, и онѣ входятъ въ жизнь постепенно и незамѣтнымъ образомъ*. Указывая на это, онъ, впрочемъ, оговаривался, что бываютъ обстоятельства,—и Франція именно находилась въ подобномъ положеніи въ 1814 r.,—которыя дѣлаютъ неизбѣжнымъ созданіе конституціи, во и вь подобнаго рода случаяхъ онъ рекомендовалъ ограничиваться самымъ необходимымъ и существеннымъ, предоставляя выработку деталей времени и жизненной практикѣ народа, лишь бы не нарушались принципы личной неприкосновенности, свободнаго проявленія мысли, народнаго представительства и независимости судебной власти.

Издавая незадолго до своей смерти сборникъ статей подъ заглавіемъ „M61anges de litterature et de politique* (1829), Бенжаменъ Констанъ въ полномъ соотвѣтствіи съ фактической истиной писалъ, что „цѣлыя сорокъ лѣтъ защищалъ одно и то же, а именно—свободу, свободу во всемъ: въ религіи, въ философіи, въ литературѣ, въ промышленности, въ политикѣ*, понимая свободу, какъ „торжество личности надъ властью, желающею управлять посредствомъ насилія, и надъ массами, предъявляющими со стороны большинства право подчиненія себѣ меньшинства*. Ho въ этой формулировкѣ именно и заключалась основная идея чистаго либерализма.

Другимъ яркимъ и популярнымъ политическимъ писателемъ разсматриваемой эпохи былъ Іеремія Бентамъ, въ которомъ мы должны признать главнаго идеолога демократической партіи въ Англіи. Его сочиненія переводились на французскій языкъ, что особенно способствовало ихъ распространенію и внѣ родины ихъ автора.

Бентамъ выступилъ на литературное поприще еще въ 1776 г. съ анонимнымъ „Fragment of governement*, гдѣ подвергъ довольно-таки ѣдкой критикѣ сочиненіе Блэкстона о „счастливой конституціи* Англіи,, а потомъ, въ 1780 r., онъ изложилъ основы своего нравственнаго и общественнаго міросозерцанія во „Введеніи къ основамъ морали и законодательства* (Introduction of moral and legislation). Французская революція заставила Бентама поднять цѣлый рядъ вопросовъ,

рнзрѣшеніемъ которыхъ онъ занялся въ такихъ сочиненіяхъ, какъ „Опытъ о политической тактикѣа (Essay on political tactics) и особый трудъ, посвященный организаціи во Франціи судебной власти (On the cod for the organisation of the judicial establishment*of France), за что законодательное собраніе дало ему почетное право французскаго гражданства. Ha родинѣ въ это время онъ оставался сравнительно мало извѣстнымъ и не пользовался большимъ вліяніемъ, тогда какъ на материкѣ, благодаря французскимъ переводамъ его сочиненій, сдѣланнымъ Дюмономъ, онъ пріобрѣлъ громадную популярность (между прочимъ, и въ русскомъ обществѣ при Александрѣ I).

Исходя, какъ и громадное большинство политическихъ писателей ХУШ в. изъ раціоналистическихъ основаній, Бентамъ отвергалъ, однако, ученіе Pycco съ его идеалистическимъ принципомъ естественнаго права, замѣнивъ послѣдней реалиетическрмъ принципомъ общей пользы, который онъ заимствовалъ у одного изъ французскихъ ate „философовъ* ХѴЩ в., Гельвеція, автор книги „De Tesprittt (1758). Принципіальный врагъ воявойме- тафизики, онъ считалъ идею естественнаго права совершенно ложною и, вдобавокъ, вредною. Съ этой точки зрѣнія онъдаже подвергъ, въ своихъ „Анархическихъ софизмахъ*, весьма суровой критикѣ декларацію правъчеловѣка.игражданина, говоря что никогда никакихъ такихъ правъ не существовало, что они не совмѣстимы ни съ какимъ государственнымъ устройствомъ, чтотребованіе ихъравносильно проведенію въ жизнь анархическихъ стремленій, и что признаніе ихъ могло бы только сбить съ толку и законодательную, и исполнительную, власть. Собственная философія Бентама вытекала изъ того положенія, что руководящіе мотивы человѣческой дѣятельности слѣдуетъ искать въ удовольствіи и страданіи, въ стремленіи людей къ первому, въ отвращеніи ихъ отъ второго. „Природа, писалъ Бентамъ, поставила человѣка подъ власть удовольствія и страданія. Имъ мы обязаны всѣми нашими понятіями; къ нимъ мы относимъ всѣ наши сужденія, всѣ дѣйствія нашей жизни. Эти вѣчныя и неодолимыя чувства должны быть главнымъ предметомъ моралиста и законодателя. Начало пользы все подчиняетъ этимъ двумъ побужденіямъ*. Извѣстно, что въ исторіи теорій нравственности Бентамъ цро- славился, какъ основатель утилитаризма, ученія, сводящаго моральное къ полезному: этотъ же самый принципъ пользы онъ


• ,

— 281 —

положилъ и въ основу своего общественнаго иіросоверданія. „Общее счаехье, признавалъ онъ, должно быть цѣлью законодателя; общая польза должна быть основаніемъ сужденій о законодательствѣ “. Другими словами, онънаходилъ что дѣйствіе Должно „считаться хорошимъ или дурнымъ и заслуживать похвалы или порицанія соразмѣрно съ его стремленіемъ увелячить или уменьшить сумму общественнаго счастья". Съ теченіемъ времени слишкомъ неопредѣленное н растяжиное по- нятіе общей пользы Бентамъ замѣнилъ болѣе точной формулой „наибольшаго счастья наибольшаго количества. людей“ или, еще позднѣе, принципомъ.мавсимацш счастья,> т.-е. довеДенія его до высшей степени гдѣ бы .то ни была и когда бы TO HH было.

Ѳтотъ бентамовскій цринццнъ „наибольшаго счастья наибольшаго количества людей" по существу своему глубощ> демократиченъ. Подъ вліяніемъ его. разработки самъ Бентамъ долженъ былъ притти въ демократическому выводу, который онъ и сдѣлалъ въ своихъ, изданныхъ .въ 1882 r., „Руководящихъ началахъ для конституціоннаго кодекса, приложамаго во всявому государству". Основная мысль этого трактата явствуетъ изъ слѣдующаго заявленія самого автора: „Числительный алфавитъ служилъ мнѣ руководителемъ, и имъ я измѣрялъ ту степень покровительства, которую мой кодексъ . оказываетъ людямъ. МйЬ показалось, что два человѣка имѣютъ вдвое болѣе права на это покровительство, чѣмъ одинъ, три— втрое, четыре—вчетвероит.д. Отсюдаязаключилъ, что главнымъ предметомъ моей заботы должны быть масса гражданъ в безопасность и благосостояніе цѣлаго народа". Конечцо, это была чисто демократическая ндея, но изъ принципа тѣмъ большаго оказыванія покровительства, чѣмъ на большое количество лицъ оно можетъ распространцться, Бентамъ, раздѣляя въ этомъ отношеніи воззрѣнія другихъ либераловъ япохи,~нянюдь не дѣлалъ вывода въ смыслѣ необходимости государственнаго вмѣшательства въакономнчесвія отношенія гражданъ* Благотворительныя мѣронріятія казались ему обложеніемъ труда въ пользу лѣнн, вообще же, онъ раздѣялъ ходячій въ то время взглядъ, что личный интересъ лучше всего можетъ регулировать—ко всеобщему благополучію—всѣ отношенія экономическаго характера. , , - ;

Каждый человѣкъ, училъ Бентамъ, стремится къ лц.чному счастью, и потому главный предметъ заботы человѣка, это—онъ

*

санъ, вслѣдствіе чего собственный интересъ для него важнѣе какихъ-бы то нн было другихъ интересовъ. Это, по мнѣнію Бентама, отнюдь не можетъ препятствовать добродѣтели, ибо, спрашиваетъ онъ, что такое общее благо, какъ не простая сумма индивидуальныхъ благъ? Человѣкъ служитъ другому человѣку лишь постольку, поскольку нахОдитъ въ этомъ выгоду для себя, и есть масса случаевъ, гдѣ людская солидарность сама по себѣ выгодна для всѣхъ. Единственнымъ компетентнымъ судьей своей собственной пользы можетъ быть только самъ человѣкъ, а потому и слѣдуетъ предоставить человѣку, достигшему извѣстнаго возраста и находящемуся въ здравомъ умѣ, свободу сужденія и дѣйствія во всѣхъ вопросахъ, касающихся его собственной пользы. Эти общія соображенія о невмѣшательствѣ государства во взаимныя отношенія гражданъ Бентамъ развилъ въ примѣненіи къ денежному росту, запрещавшемуся старымъ законодательствомъ, написавъ въ защиту его особое сочиненіе (Defence of usury).

Какъ теоретикъ демократическаго государства, Бентамъ рѣзко отличался отъ Pycco не только тѣмъ, что отрицалъ идею естественнаго права и во главу угла ставилъ сохраненіе наибольшей индивидуальной свободы, но и тѣмъ, что былъ защитникомъ представительной системы. „Вездѣ, находилъ онъ, за исключеніемъ хорошо устроенной представительной демократіи, немногіе правящіе и имѣющіе вліяніе суть враги многихъ, состоящихъ въ подчиненіи, враги въ мысляхъ такъ же, какъ и въ дѣйствіяхъ. И по самой природѣ человѣка, прибавлялъ Бентамъ, пока правительство, каково бы оно ни было, не уступитъ мѣсто представительной демократіи, они останутся вѣчными и непримиримыми врагами*. Признавая.вер- ховенство за народомъ и потому отрицая раздѣленіе властей, только ограничивающее верховную власть народа, которая притомъ и не имѣетъ прямого отношенія къ наибольшему счастью наибольшаго количества людей,—Бентамъ оставлялъ непосредственно въ рукахъ народа лингь учредительную власть, дабы все остальное дѣлалось посредствомъ повѣренныхъ народа. Быборы должны были быть, по его теоріи, всеобщими, тайными, для всѣхъ равными и происходить ежегодно, причемъ Бентамъ не находилъ никакихъ основаній, кромѣ предразсудка, лишать избирательныхъ правъ и женскій полъ, тѣмъ болѣе, что. быть можетъ, женщины нуждаются еще въ большей ващитѣ, чѣмъ мужчины. Въ этомъ демократическомъ на-

правленіи онъ агитировалъ и за парламентскую реформу. Онъ вооружался и противъ двухпалатной системы, находя, что собраніе, выбираемое и смѣняемое большинствомъ гражданъ, не должно встрѣчать помѣхи со стороны собранія, не зависящаго отъ этого большинства. Такой же радикальный выводъ дѣлался Бентамомъ и по отношенію къ королевской власти.

Нѣтъ надобности долго останавливаться на выясненіи раз- ницы между взглядами Бенжамена Констана и Бентама. Если грубо подвести политическіе принципы, высказанные обѣими _ писателями, подъ категоріи „свободы* и „равенства*, то у перваго изъ нихъ мы найдемъ наибольшее количество аргументовъ въ пользу свободы, у другого—въ пользу равенства. Мы увидимъ еще, что во Франціи сразуявилось нѣсколько де- мократическихъ писателей, которыб готовы были во имя равенства жертвовать свободою; конечно, Бентамъ былъ далекъ отъ чего бы то ни было подобнаго, да и странно было бы въ Англіи встрѣтить со стороны какого-либо виднаго дѣятеля антииндивидуалистическую проповѣдь. Напротивъ, Бентамъ былъ типичнѣйшимъ индивидуалистомъ и въ морали, и въ политикѣ, и въ экономикѣ, выводя всю нравственность изъ стремленія человѣка къ личному счастью, отрицая государственное вмѣшательство въ частную жизнь, а съ нею и въ экономичесЬую дѣятельность общества и защищая какъ полную свободу и неприкосновенность частной собственности, такъ и право каждаго безпрепятственно осуществлять свой хозяйственный интересъ. Въ послѣднемъ отношеніи характерно для Бентама и то, что онъ написалъ особый трактатъ въ защиту отдачи денегъ въ ростъ. Съ глубокимъ индивидуализмомъ Бентамъ соединялъ широкій демократизмъ, составлявшій его отличительную черту въ эпоху, когда съ точки зрѣнія свободы другіе политическіе писатели относились къ демократіи недовѣрчиВо. Мы уже знаемъ чѣмъ вызвано было это недовѣріе во Францш 1X и оно-то отразилось на политической теоріи Бенжамена Констана, какъ друга свободы, боявшагося, что народныя массы, не дорожа ею, не съумѣютъ ее защищать и даже, въ случаѣ чего, готовы будутъ принести ее въ жертву. Конечно, у многихъ представителей французскаго либерализма, въ этомъ отношеніи сто- явшихъ на точкѣ зрѣніяанглійскихъвиговъ, недовѣріе къде-

мократіи шло и изъ другого источника, т.-е. изъ чисто классового чувства, подсказывавшаго нмъ желаніе не дѣлиться властью съ общественными элементами, у которыхъ были противоположные соціально-экономическіе интересы, но не у ЧИСТЫХЪ идеологовъ либерализма, не у искреннихъ друвеб свободы. Вообще, они видѣли, что далеко не всегда свобода держится равенствомъ, и равенство не всегда влечетъ за собою свободу, что, напротивъ, очень часто при свободѣ нѣтъ равенства, какъ ори равенствѣ нѣтъ свободы, и что, слѣдовательно, свобода и равенство были каяъ-бы не совмѣстимы, а потому между ними приходилось выбирать. Главнымъ аргументомъ такого пониманія взаимныхъ отношеній свободы и равенства- была ссылка на демагогическую диктатуру якобйн- цевъ в на демократическій цезаризмъ Нанолеона, но противъ этого взгляда зато говорила вся политическая -жизнь Соединенныхъ Штатовъ Сѣверной Америки, гдѣ не только уживались между собою, но и другъ друга поддерживали величайшая свобода съ величайшимъ равенствомъ.

Среди молодого поколѣнія, едва достигшаго гражданскаго совершеннолѣтія въ послѣдніе годы реставраціи, былъ одинъ будущій писатель, публицистъ и историкъ, который нарочно предпринялъ въ тридцатыхъ годахъ путешествіе въ Соединенные Штаты, чтобы на мѣстѣ изучить, какъ происходитъ тамъ это сочетаніе свободы и. равенства, ваэавшееся многимъ его современнякамъ неосуществимымъ. Это былъ Алексисъ Токвиль, съ молодыхъ лѣтъ до конца живни остававшійся прежде всего вѣрнымъ другомъ свободы, именно той личной свободы, которая была исходнымъ пунктомъ всего политичебкаго ученія либераловъ. Человѣкъ аристократическаго происхожденія и -воспитанія, онъ тѣмъ менѣе былъ склоненъ къ какому бы то нн было демократизму, но вмѣстѣ съ тѣмъ онъ видѣлъ, что демократія предетавляетъ собою историческуюнеизбѣжность, и потому его сильно волновалъ вопросъ о судьбѣ свободы въ будущемъ демократическомъ государствѣ. Онъ и поѣхалъ въ Америку, чтобы изучить тамошнюю свободную демократію, тамошнюю демократическую свободу, сочетаніе широкой личной незавя- симостисъ широкимъ политическимъ равенствомъ, даже еѣ народовластіемъ, признававшимся либералами его родины страшною опасностью для свободы. Результатомъзтой поѣздки Ток- виля была его знаменитая книга „Демократія въ Америкѣ",

сдѣлавшая своего автора однимъ изъ авторитетовъ въ области политики для его современниковъ.

Токвиль укааывалъ въ „Демократіи въ Америкѣ[185] *) на „великій демократическій переворотъ, совершающійся междунами*, называя его „ самымъ непрерывнымъ и постояннымъ изъ фактовъ, извѣстныхъ въ исторіи*. „Можно ди думать, спрашиваетъ онъ, что, разрушивши феодальный строй и побѣдивши королей, демократія отступитъ передъ буржуазіей и богатымъ классомъ*? Конечно, нѣтъ, и, нойнѣнію Токвиля, люди, понимающіе неизбѣжность демократіи, обязаны заранѣе позаботиться о томъ, чтобы надлежащимъ образомъ направить ѳто движе- ніе для устраненія заключающихся въ немъ опасностей. „Демократическая революція, говоритъ онъ, произошла въ составѣ общества, а между тѣмъ ни въ законахъ, ни въ понятіяхъ, нн въ нравахъ и обычаяхъ не произошло перемѣны, необходимой для того, чтобы. сдѣлать эту революцію полезной*. HC считая себя противникомъ этого переворота, онъ предоставлялъ говорить о приносимыхъ имъ благахъ другимъ, взявъ ва себя разсмотрѣніе опасностей, сопряженнымъ съ торжествомъ демократіи надъ ея врагами. Для современныхъ европейскихъ націй Токвиль считалъ возможными въ будущемъ „или демократическую свободу, или тираннію цезарей*, и въ послѣдней для него заключалась великая опасность, относительно которой отъ н предостерегалъ общество.

По его мнѣнію, не только лучшимъ, но прямо единственнымъ средствомъ быть свободными является „постепенное развитіе демократическихъ учрежденій и нравовъ*. Если при общемъ стремленіи къ равенству „скоро не будетъ ничего средняго между господствомъ демократіи н владычествомъ одного*, то „не лучше ли предоставить уравнивать себя свободѣ, чѣмъ деспоту? Я предвижу, прибавляетъ Токвиль, что если намъ не удастся основать у себя мирное господство большинства, мы рано или поздно придемъ къ неограниченному господству одного*. Токвиля пугало то явленіе, что въ европейскихъ государствахъ происходило усиленіе государственной власти, хотя бы сами правительства при этомъ становились менѣе прочными. Пота демократическая революція боролась со старымъ порядкомъ, она была снльно проникнута духомъ независимости, но по

хѣрѣ того, кавъ побѣда равенства дѣлалась болѣе полною, люди усиливали и централизовали общественную власть: „они хотѣли быть свободными для того, чтобы сдѣлаться равными, и но хѣрѣ того, кавъ равенство все болѣе утверждалось посредствомъ свободы, оно же затрудняло для нихъ пользованіе свободою". Исторія Франціи конца ХУШ и начала XIX в. показала міру примѣръ „и того, какимъ способомъ пріобрѣтается независимость, и того, кавъ она теряется". Токвиль поэтому выражалъ сильное опасеніе, что \'когда кончатся эти волненія, колеблющія троны, верховные правители окажутся еще сильнѣе, чѣмъ они были доселѣ". Дѣло въ томъ, что демократическія учрежденія сами по себѣ далеко не являются гарантіей политической свободы, если съ ними не соединены весьма важныя условія, которыя только и создаютъ и поддерживаютъ свободу при какомъ бы то ни было строѣ. У себя на родинѣ Товвиль не находилъ этихъ условій, но зато нашелъ ихъ въ Сѣверной Америкѣ, демократію которой описалъ въ своей книгѣ. Однимъ изъ главныхъ тезисовъ этого труда и было признаніе того, что понятія равенства и свободы не совпадаютъ, и что потому демократическое равенство во власти отнюдь не есть еще истинная основа политической свободы *). Для того, чтобы свобода и равенство соприкасались и сливались воедино, нужны особыя условія, которыя парализовали бы дѣйствіе причинъ, во всѣ времена побуждающихъ людей ставить равенство выше свободы, н дѣйствіе причины, особенно обнаруживающейся въ наше время, когда люди, разрушивъ старое неравенство, „бро- саются на равенство, кавъ на добычу, и привязываются въ нему, какъ въ сокровищу, у нихъ теперь отнимаемому". Своихъ современниковъ Товвиль характеризовалъ, какъ людей, желающихъ равенства при свободЬ, но готовыхъ его имѣть и въ рабствѣ, разъ желаніе ихъ не осуществимо.

Самымъ важнымъ условіемъ для сочетанія демократическаго равенства съ политической свободой Токвиль считалъ въ Америкѣ отсутствіе централизаціи. Онъ былъ принципіальнымъ противникомъ централизаціи, господствовавшей на его родинѣ. „Между всѣми видами свободы, говоритъ онъ,—свобода общины, такъ трудно устанавливаемая, есть въ то же время и наиболѣе подверженная вмѣшательству власти. Предоставленныя ca-

мимъ себѣ, общинныя учрежденія совершенно не \' могли бы бороться съ сильнымъ и предпріимчивымъ правительствомъ. Чтобы успѣщно защищаться, имъ необходимо достичь.полнаго развитія и войти въ народныя понятія и привычки*. Отсюда онъ дѣлаетъ тотъ выводъ, что общинную свободу легко уничтожить, пока она не вошла въ нравы, но, оговаривается Ток- виль, „войти въ нравы она можетъ лишь тогда, когда она уже давно существовала въ законахъ*. Онъ готовъ былъ допустить, что „безъ общинныхъ учрежденій нація можетъ дать себѣ правительство, но въ\' ней не будетъ духа свободы“,и„деспо- тизмъ, вогнанный внутрь общественнаго организма, рано или поздно проявится наружу11. Что касается до происхожденія общинной свободы въ Америкѣ, то Токвидь видѣлъ его въ принятомъ этою страною догматѣ народовластія, но совсѣмъ не въ томъ его пониманів, какое было у Руссо. Только въ томъ, по его словамъ, что касается взаимныхъ отношенійгражданъ, отдѣльный гражданинъ становится въ положеніе подданнаго, во всемъ же остальномъ, что касается только его самого, онъ остается господиномъ. „Каждый отдѣльный человѣкъ есть лучшій и единственный судья своихъ частныхъ интересовъ“, и „общество лишь тогда имѣетъ право направлять его дѣйствія, когда отъ этихъ дѣйствій оно чувствуетъ для себя ущербъ, или когда оно имѣетъ нужду въ его помощи*. Это разсужденіе о свободѣ отдѣльнаго гражданина Токвиль примѣнялъ и къ общинѣ, какъ къ цѣльной единицѣ, взятой въ ея отношеніи къ центральному правительству. Свободная общинная жизнь—лучшая школа политической свободы, это тоже былъ одинъ изъ основныхъ тезисовъ Токвиля. ,

Кромѣ централизаціи, свободѣ въ демократіяхъ грозитъ господство большинства, внѣ котораго, однако, „въ демократіяхъ нѣтъ ничего устойчиваго*. Самъ Токвиль считалъ „нечестивымъ и отвратительнымъ то правило, что въ дѣлѣ управленія большинство можетъ дѣлать все, что вздумается*, и однако, вмѣстѣ съ тѣмъ онъ видѣлъ въ волѣ большинства источникъ всякой власти. He вѣря въ такъ называемое смѣшанное правленіе, и потому полагая, что верховная власть должна же гдѣ-нибудь пребывать, онъ находилъ весьма опаснымъ для свободы,-,когда эта власть не встрѣчаетъ передъ собою никакихъ препятствій, которыя могли бы задержать ея ходъ и дать ей время умѣрить самоё себя. Всемогущество казалось Ток- внлю по существу своему „дѣломъ нехорошимъ и опаснымъ*.

Онъ, по собственнымъ его словамъ, не находилъ „на землѣ такой власти,—какъ бы она ни была достойна уваженія сама по себѣ п какими бы священными правами она ни была облечена",—которой бы онъ „пожелалъ предоставить возможность дѣйствовать безконтрольно и господствовать безпрепятственно", будетъ ли то народъ или король, демократія или аристократія, ибо въ такой власти—„зародышъ тнранніи". Общинныя учрежденія умѣряютъ деспотизмъ большинства, давая въ то же время людямъ склонность къ свободѣ и умѣніе быть свободными. Кромѣ этого условія, поддерживающаго свободу въ американской демократіи, Токвиль указывалъ на ея федеративную форму и на своеобразное устройство въ ней судебной власти 1).

Одну изъ опасностей для свободы въ демократіяхъ Токвиль видѣлъ еще въ воинственномъ настроеніи, которое ими овладѣваетъ. Онъ признавалъ, что сами no себѣ демократическіе народы хотятъ мира, но не то думалъ онъ о демократическихъ арміяхъ, стремящихся къ войнѣ. „Военные перевороты, говоритъ Токвиль, почти никогда не бываютъ страшны для аристократій, но демократическимъ народомъ всегда приходится ихъ опасаться".

Какъ одно изъ частныхъ мнѣній автора „Демократіи въ Америкѣ", отмѣтимъ его опасенія, какъ бы крупная промышленность, концентрируя рабочій классъ, не повлекла за собою такого правительственнаго надъ нимъ надзора, который только чрезмѣрно расширитъ сферу дѣятельности правительства. Съ другой стороны, развитіе промышленности требуетъ постройки и улучшенія дорогъ, каналовъ, портовъ, а все это—тож>ко новые поводыря государства расширять сферу своей дѣятельности, перспектива, которая заставляла Токвиля я тутъ опасаться за свободу.

Нельзя не прибавить, что многія опасенія, высказанныя Токвилемъ во времена іюльской монархіи, сбылись послѣ революціи 1848 r., когда „демократическая свобода" второй республики уступила мѣсто „тиранніи цезаря" въ лицѣ Наполеона III, обстоятельство, которое заставило Токвиля написать одно изъ глубокомысленнѣйшихъ историческихъ сочиненій XIX в., знаменитую книгу о „Старомъ порядкѣ и революціи": въ ней ставится вопросъ, почему французы ненріобрѣли свободы, и рѣшается этотъ вопросъ въ томъ смыслѣ, что

старый порядокъ могъ воспитать въ нихъ только чувство равенства, но не могъ создать въ нихъ ни настроеніи, ни привычекъ, необходимыхъ для политической свободы.

Токвиль принадлежалъ уже къ тому поколѣнію, которому иришлось дѣйствовать послѣ іюльской революціи, но его основные взгляды стоятъ въ тѣсной связи со всѣми главными идеями и опасеніями либерализма еще двадцатыхъ годовъ XIX в. Возвращаясь къ этому направленію, какъ оно сложилось къ концу эпохи реставраціи, мы должны теперь дать общую характеристику, рядомъ съ политическимъ либерализ-. момъ, и либерализма экономическаго. Вообще, въ развитіи идеи личной свободы замѣчается нѣкоторая послѣдовательность и преемственность сферъ, по отношенію къ которымъ провозглашался и утверждался принципъ свободы. Ранѣе всего это была сфера религіи, и личная свобода мыслилась тогда, главнымъ образомъ, какъ свобода совѣсти ‘). Въ эпоху деклараціи правъ человѣка и гражданина во Франціи, а въ Америкѣ и раньше того, была провозглашена и свобода личности по отношенію къ государству. Власть, вмѣшательству которой былъ поставленъ предѣлъ по отношенію къ вѣрѣ, должна была признать за личностью и другія права, ограждавшія ее отъ тиранніи и произвола. Однимъ изъ частныхъ случаевъ этого невмѣшательства было то, которое должно было простираться и на область экономическихъ отношеній. Въ двадцатыхъ и тридцатыхъ годахъ XIX в. особенно энергично велась проповѣдь промышленной свободы, свободной торговли, правительственнаго невмѣшательства въ хозяйственную жизнь населенія, и это былъ спеціально экономическій либерализмъ, который мы находимъ одинаково и у такихъ политическихъ писателей, какъ Бенжаменъ Констанъ или Бентамъ, и у современныхъ имъ экономистовъ. Политическій и экономическій либерализмы такъ тѣсно цереплеталиеь одинъ съ другимъ, что когда противъ промышленной свободы началась реакція, то со стороны ея противниковъ нерасположеніе къ индивидуализму стало переноситься изъ экономической сферы, гдѣ оно зародилось, и въ сферу политическую, что и привело къ нѣкоторымъ ученіямъ эгалитаризма, усматривавшимъ въ личной свободѣ источникъ чуть не всякаго общественнаго зла. Настоящую главу мы и закончимъ разсмотрѣніемъ экономическаго либерализма. [186]

Мы видѣли ‘), что уже физіократы въ своей оппозиціи противъ уетарѣлыхъ экономическихъ формъ, поддерживавшихся законодательствомъ, и противъ правительственной опеки, соединенной съ мелочнымъ вмѣшательствомъ й безграничнымъ произволомъ, проповѣдовали идею „естественнаго порядка" экономической жизни, устанавливаемаго „властью црироды", ожидая отъ господства этого естественнаго порядка гармоніи интересовъ. Основатель классической школы политической экономіи, Адамъ Смитъ, находившійся подъ весьма сильнымъ вліяніемъ многихъ физіократическихъ взглядовъ, въ своемъ „Опытѣ о богатствѣ народовъ" (1776) стоялъ на той же точкѣ зрѣнія экономической свободы. Если въ своей „Теоріи нравственныхъ чувствъ" (1759) онъ выводилъ мораль изъ симпатіи, т.-е. изъ любви къ ближнему, столь противоположной: эгоизму, то для объясненія хозяйственной дѣятельности человѣка онъ какъ-разъ бралъ себялюбіе человѣка за исходный пунктъ своихъ разсужденій, ибо вся хозяйственная дѣятельность личности, дѣйствительно, прежде всего направляется стремленіемъ къ матеріальному благосостоянію. Усвоивъ ходячее въ ХѴШ вѣкѣ представленіе о мудрости природы, невидимою рукою направляющей всѣхъ къ благу, лишь бы своимъ неумѣлымъ вмѣшательствомъ человѣкъ его не портилъ, Адамъ Смитъ рисовалъ себѣ весь міръ народнаго хозяйства, какъ основанный на нѣкоторомъ внутреннемъ порядкѣ, который самъ собою, безъ вмѣшательства государственной власти, создаетъ гармонію между усиліями отдѣльныхъ лицъ, разъ имъ только предоставлена свобода безпрепятственно проявлять свои стремленія и достигать своихъ цѣлей. По его представленію, мудрая природа вкладываетъ въ каждое человѣческое существо стремленіе къ улучшенію своего матеріальнаго быта, вслѣдствіе чего въ своей хозяйственной жизни люди прежде всего добиваются выгоды, т.-е. наибольшихъ результатовъ при наименьшей затратѣ труда н средствъ. Самъ человѣкъ — наилучшій судья того, что ему выгодно, а потому какая бы то ни было внѣшняя регламентація его дѣятельности излишня. Поведеніе человѣка, руководимое хозяйственнымъ расчетомъ, по мнѣнію Адама Смита, выгодно и для всего общества, ибо та же „невидимая рука" наилучшимъ образомъ согласуетъ интересы отдѣльныхъ лицъ и создаетъ изъ видимой борьбы этихъ инте

ресовъ дѣйствительную ихъ гармонію. Каждый человѣкъ лучше всякаго законодателя знаетъ, что ему нужно, вслѣдствіе чего государственное вмѣшательство оказывается или безполезнымъ, или вреднымъ.

Такова была теорія, въ практической же своей экономикѣ Адамъ Смитъ принималъ во вниманіе интересы морали, воспитанія, политики и т. n., тогда какъ многіе его послѣдователи придали безусловное значеніе, какого у Адама Смита совсѣмъ не было, положеніямъ, будто хозяйственный интересъ есть единственный и исключительный мотивъ человѣческой дѣятельности, и будто безграничная хозяйственная свобода человѣка есть единственное и исключительное средство бороться всѣхъ. Ho особенно обобщилъ и возвелъ въ основной принципъ идею невмѣшательства французскій послѣдователь англійской школы Жанъ-Батнстъ Сэй, авторъ „Трактата политической экономіи“ (1803) и „Полнаго курса практической политической экономіи" (1828). Въ Англіи около того же времени образовалась цѣлая школа политической экономіи, получившая названіе „манчестерской", которая прямо Сдѣлала изъ идеи государственнаго невмѣшательства въ экономическую дѣятельность свой главный и основной догматъ.

Политическіе писатели эпохи раздѣляли подобныя воззрѣнія, ставя, какъ мы видѣли 1), въ перечисленіи свободъ, рядомъ со свободой совѣсти, мысли, печати и т. u., и свободу промышленности. Въ дополненіе къ тому, что у насъ уже было приведено по этому поводу изъ взглядовъ Бенжамена Констана, приведемъ еще нѣкоторыя его соображенія.

Мы уже знаемъ, съ какой точки зрѣнія Бенжаменъ Констанъ возставалъ противъ всякихъ запрещеній и монополій (между прочимъ, и цеховыхъ), равно какъ противъ всякихъ поощреній, находя нхъ несправедливыми и нелѣпыми, такъ какъ, именно, они создаютъ препятствія для свободной конкурренціи, этого наиболѣе дѣйствительнаго средства совершенствованія всѣхъ производствъ. Бенжаменъ Констанъ выскавывался и противъ регламентаціи заработной платы, которая въ былыя времена всегда имѣла въ виду ея пониженіе. „Не думайте, говоритъ онъ, будто установленіе заработной платы нужно для того, чтобы подавлять чрезмѣрную требовательность работниковъ и вздорожаніе рабочихъ рукъ. Бѣдность имѣетъ очень скромныя желанія. Развѣ простой голодъ не заставляетъ рабочаго, оставивъ въ сторонѣ всякія разсужденія о своихъ правахъ, продавать свое время и свои силы ниже дѣйствительной ихъ стоимости? Къ чему регламентація, когда сама природа вещей устанавливаетъ законъ безъ какихъ бы то ни было прижимокъ и насилія?" Съ точки зрѣнія интересовъ потребителей она тоже ue нужна: „между публикой и рабочимъ существуетъ безжалостный классъ хозяевъ. Насколько лишь возможно, онъ даетъ наименьшую плату и стремится получать какъ можн» больше, извлекая одновременно выгоду н изъ нуждъ рабочаго класса, и изъ потребностей зажиточной части общества. Ecra вѣчная причина равновѣсія между цѣною и стоимостью труда, причина, дѣйствующая безъ принужденія и такъ, чтобы\' всѣ расчеты были благоразумны, и всѣ интересы удовлетворены. Эта причина заключается въ конкурренціи, а ее-то и отвергаютъ^ Въ числѣ аргументовъ противъ поощреній Бенжаменъ Констанъ указывалъ на то, что они убиваютъ предпріимчивость населенія и заставляютъ его слишкомъ полагаться на правительственную помощь. Каждый лучшё другихъ знаетъ собственный свой интересъ. „Истинное поощреніе для всѣхъ родовъ труда заключается въ потребности, какую въ немъ чувствуютъ. Достаточно одной свободы, чтобы поддерживать ихъ всѣ въ спасительной и надлежащей пропорціи". По мнѣнію Венжамена Констана, писатели, указывавшіе на бѣдственное положеніе трудящихся классовъ общества при произвольныхъ правительствахъ, напрасно думали, что прямымъ дѣйствіемъ власти можно было бы облегчить ихъ положеніе: причина бѣдствія—въ дурномъ политическомъ устройствѣ, лекарство— только въ свободѣ и справедливости.

Это было искреннее мнѣніе французскаго либерала, думавшаго, что и противъ экономическихъ неустройствъ общества лучшее лекарство — все та же свобода, „свобода вовсемъ", какъ выражается Бенжаменъ Констанъ въ другомъ мѣстѣ ‘). Bo всякомъ случаѣ не классовая точка зрѣнія руководила здѣсь идеологомъ либеральной партіи: защитникъ одностороннихъ интересовъ буржуазіи не говорилъ бы о „безжалостномъ классѣ хозяевъ" и нѳ сталъ бы, какъ мы это видѣли въ другомъ мѣстѣ 3), высказывать опасеній по поводу спеціальнаго союза правительства съ промышленными классами, готовыми ради матеріальныхъ выгодъ продать и свободу, и справедливость.

Съ другой стороны, однако, принципъ невмѣшательства въ экономическую жизнь въ своемъ практическомъ примѣненіи къ жизни оказался въ высшей степени выгоднымъ для буржуазіи, такъ какъ невмѣшательство государства въ эту сферу было равносильно предоставленію капиталу права эксплуатировать трудъ рабочаго безъ какихъ бы то ни было стѣсненій, [187] [188]

на нолной своей волѣ ‘). Буржуазія cpasy поняла выгодность для ея классовыхъ ннтерееовъ проповѣди промышленной свободы, и отсюда „манчестерская школа" политической экономіи весьма быстро сдѣлалась популярною въ обществѣ. Можно даже сказать, что изъ двухъ лябералнзновъ — политическаго и экономическаго—особеннымъ расположеніемъ въ извѣстныхъ кругахъ пользовался именно послѣдній, и въ политикѣ этнхъ- круговъ интересы пошли, собственно говоря, впереди принциповъ.

Въ Англіи 1820 іодъ былъ временемъ начала наиболѣе сильной и горячей агитаціи въ пользу свободной торговли 3), и съ этого же момента, по отзыву самихъ экономистовъ, ихъ наука, интересовавшая прежде только „философовъ", стала распространяться въ широкихъ общественныхъ кругахъ и претендовать на завѣдованіе общественными дѣлами и руководительство самимъ законодательствомъ 3). Своею политическою властью, основывавшеюся на цензовомъ избирательномъ правѣ, промышленная буржуазія и пользовалась потомъ для законодательнаго проведенія мѣръ, бывшихъ выгодными для ея классовыхъ ннтересовъ, а потому часто вредными для народныхъ массъ. Быть полными господами положенія мѣшала либеральной буржуазіи реакція, но іюльская революція 1830 года во Франціи и парламентская реформа 1832 года въ Англіи, въ обѣихъ этихъ странахъ, но въ особенности въ первой, широко открыли двери передъ политическимъ преобладаніемъ буржуазіи и передъ ея политикой въ духѣ экономическаго либерализма. [189]

<< | >>
Источник: H. КАРЪЕВЪ. ГОСУДАРСТВА. ИСТОРИЧЕСКІЙ ОЧЕРКЪ КОНСТИТУЦІОННЫХЪ УЧРЕЖДЕНІЙ И УЧЕНІЙ ДО СЕРЕДИНЫ XIX ВѢКА. С.-ПЕТЕРБУРГЪ. Типографія M. M. Стасюлевича, Вас. остр., 5 лин. 28 - 1908. 1908

Еще по теме Политическая борьба въ эпоху реставраціи и сущность либерализиа:

  1. Политическая борьба въ эпоху реставраціи и сущность либерализиа
- Авторское право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Антимонопольно-конкурентное право - Арбитражный (хозяйственный) процесс - Аудит - Банковская система - Банковское право - Бизнес - Бухгалтерский учет - Вещное право - Государственное право и управление - Гражданское право и процесс - Денежное обращение, финансы и кредит - Деньги - Дипломатическое и консульское право - Договорное право - Жилищное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История государства и права - История политических и правовых учений - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Маркетинг - Медицинское право - Международное право - Менеджмент - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право зарубежных стран - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предпринимательское право - Семейное право - Страховое право - Судопроизводство - Таможенное право - Теория государства и права - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Экономика - Ювенальное право - Юридическая деятельность - Юридическая техника - Юридические лица -