Заключение

B данном историографическом исследовании была предпринята попытка раскрыть объемы прошлого и предстоящего изучения крестьянского правосознания социального бандитизма, показать значимость судеб наибольшей части украинского народа, основной социальной общности своего времени и ее роли в переломный момент гражданской войны и начала нэпа.

Новые ориентиры - залог открытия новых сторон предмета. Мне кажется, что будущее за теми историками, которые знают, что, почему и каким образом обусловлено в их исследованиях современной ситуацией и избранной методологией, что перешло от предшественников и в какой степени они свободны в своих суждениях.

Главный вывод историографии социального бандитизма Украины конца 10-х и начала 20-х годов состоит в том, что ее героем был украинский крестьянин, чья история все еще остается нерассказанной.

B отличие от источниковедения и собственно исторической науки, которые имеют дело непосредственно с источниками и критериями познанного прошлого, а также излагают концепции его понимания, претендующие на ту или иную степень достоверности и истинности, объяснительный потенциал историографии основан на отражении того, что уже есть в литературе. Историография может пока-

заться отражением отражений исторического знания, но на самом деле именно в ее пластах чаще всего и рождаются путем вольных и невольньп: сопоставлений различные версии одннх и тех же событий. Историография вторична, но способна оказывать влияние на ход и результаты исторических исследований. Историограф, не заменяя историка, делает его путь более осмысленным. Только историографическое отражение позиций различных поколений историков поможет сохранить живую связь времен.

От перемены референтных общностей объективность историка выигрывает немного и ненадолго, а объективность при этом теряется. Прошли восторги по поводу того, что ранее умалчиваемые или критикуемые фигуры можно выставлять на первый план или, напротив, отводить им ранее несвойственное место. Писание истории с точки зрения определенной общности все еще сохраняет свое значение, но выводы больше не могут претендовать на неоспоримость и единственность извлеченного результата. Трансисторическая модель предполагает расширение сообщества тех, кто заинтересован в объективных результатах.

По-новому звучат вопросы: для кого пишет историк? Для чего он это делает? Создавать историческую науку нового образца ради новой государственности, новой элиты или нового горизонта - вхождения в Европу или в состав евразийского сообщества - зряшное дело. He стоит забывать, что историк не является слугой государя или народа и что единственна только истина. И именно эта истина через него сообщает нечто силам, общностям и отдельным участникам конкретно-исторического про-

цесса постижения и преобразования той действительности, которая выросла исторически.

Субъекты восприятия истории разнообразны и в сумме представляют все население страны. Вопрос о том, какая из групп или общностей больше других интересуется историей, оставим социологам, обратив внимание на то, что, к сожалению, самих историков чаще всего интересуют элиты. Хотя социальная история насчитывает не одно десятилетие, тем не менее, рассказ о действиях злит в дискурсе историков остается ведущим.

Если воспользоваться терминологией M. Полани, конъюнктура и конкуренция, занявшие место социального заказа и задании, переменили фокус осознания и периферическое видение. Вместо исследования судеб рабочего класса, партии большевиков и советской власти в Украине возобладали поиски национальных корней демократической государственности и независимой традиции.

Поверхностная деидеологизация 90-х годов не проникла в историческое сознание столь глубоко, чтобы интересы общностей были отвергнуты ради интересов целого, да это было и невозможно. Дифференциация интересов связана не только с расслоением общества, но и с ожиданием результатов реформ или их поражения. Трансисторический подход позволяет рассматривать потребности и ценности реальности и идеалы, достижения и поражения отдельных общностей, слоев, сил или индивидов как рядоположенные, а не как моральную иерархию хороших и плохих вкладов. Оценка следует за результатом, а не предшествует ему. Роль историка не в том, чтобы объяснить, какая из альтернатив была лучше, а в том, чтобы понять, почему и

при каких условиях реализовался тот или иной проект и какие последствия этого проекта в долгосрочной перспективе могут повлиять на судьбы социального целого и составляющих его индивидов. Возможно, что вся увлекательность истории заключается в неожиданном нахождении тех сил и проектов, которым вновь суждено проявиться в настоящем и будущем.

История XX века завершена, история XX века никогда не будет завершена - вот понимание динамической трансисторической модели, не только объясняющей причины и последствия, но дающей когнитивную карту каждой социальной силы, на которой видны контуры не только ее проекта, но и других проектов. Действительное в возможном, а возможное в действительном. Вот когнитивная карта исследователя, позволяющая соединить постижение прошлого с проектами последующих действий.

Разумеется, отражение может быть верным и неверным. Есть историки, настаивающие на своем объективизме, а есть и гордящиеся своей ангажированностью. Вставшие на сторону того или иного класса, слоя, группы, организации, они не всегда заблуждаются относительно происходящего, хотя подчас их личная проницательность неадекватна пониманию процессов в референтной группе.

Термин "отражение, отображение" вводит нас на кухню марксистской историографии, призывающей установить объективную истину, связав ее с позицией класса и его партии. Если бы классы, а тем более партии, всегда были себе тождественны, требование истины класса можно было бы отождествить с требованием истины, по крайней мере, на период, когда класс восходит к своей роли. И эта истина оставалась бы неизменной по отношению к другим классам. Ho это невозможно, поскольку конфигурация общественных сил не может застыть. Вот почему речь идет именно о социальных силах, проявляющихся в истории, то есть не статистически и социологически, а событийно, то есть исторически.

Собственно говоря, сталинские фальсификаторы науки так и считали, что истина марксизма уже установлена, царство истины наступило, другого не дано, а если конкретные достижения науки не касаются официально провозглашаемой истины, они проблематичны.

Другие фальсификаторы, более близкие к современности, заняли позицию по принципу: нет уж того класса, нет уж той партии, ни песни не те уж в ходу", а потому историческая истина не имеет отношения к социальным субъектам, она скорее ситуативна, чем целостна. Социальные субъекты, например крестьянство Украины времен гражданской войны, историчны, а значит преходящи. (Именно поэтому представляется столь важным рассмотрение событий 1917 и 1922 годов, а не только 1918- 1921, чтобы понять связь с предшествующим и последующим состоянием субъекта исторического действия). Участники событий продолжают существование, за известным исключением, и после произошедших событий, каждое важное событие открывает новый событийный ряд, если не гасит прежний, а часто делает и то, и другое. Некоторые силы имеют привычку возвращаться в историю, а некоторые крупные события, правда, никогда буквально, но все же повторяются.

Корпус сочинений, перечень источников и инвентаризация фактов украинского повстанчества 1917 - 1922 годов уже сформировались, и написано на эту тему, условно говоря, достаточно. Именно для того и только для того, чтобы сам процесс исследования мог стать объектом исследования, нужна историография. Историограф также историчен и тоже имеет свой конкретный проект, отвечающий на вопрос: как менялись исследовательские подходы, социальный заказ и результаты изучения, в данном случае развития украинского сельского мира начала XX века?

Ответ на вопрос об изменчивости крестьянского мира в прошлом и его отражении в головах исследователей воскрешает и другую проблему: что стоит за однотипностью или моноцентризмом господствующих подходов? Только ли усовершенствование исследовательской техники, рост объективного научного знания?

Ha примере целых эпох видна блокировка новых смыслов. He только в нашей, но и в эмигрантской литературе объективно возрастало значение историков, не принадлежавших к определенной традиции. Видно, что они читали одни и те же документы, основывались на одних и тех же фактах, преследовали формально одни и те же цели, использовали близкие или даже адекватные средства, но получали различные по социальной значимости исследовательские результаты, подчас делали противоположные выводы. Заманчиво объяснить это тем, что один историк более талантлив, чем другой, ибо так действительно бывает, но иногда безымянные историки разыскивают новые факты и документы, а именитые перетасовывают сказанное предшественниками, и это лишь один частныЙ случай. Дело не в субъективных намерениях, Как это ни странно звучит, представление о незаменимости истории ошибочно в принципе, ибо с ростом суммы знаний о настоящем, с выдвижением альтернативного будущего на передний план отчетливо видны альтернативы в минувшем, неадекватность каждой интерпретации богатству истории.

Историки часто опускают эмоциональный фактор страстей революционной эпохи или упоминают о нем лишь вскользь. Теодор Шанин считает важным обратить внимание на игнорирование страстей как фактор того, что ученые, полицейские, чиновники, банкиры и другие, живя в гуще событий, не видят эмоционального подъема населения, его пристрастности к событиям, даже будучи их свидетелями. Привычка и воспитание, академическая школа и условности среды заставляли обычным взглядом смотреть на то, что уже обычным не являлось. B переломные эпохи новизна и экзальтация в низах представлены сильнее. Крестьяне не составляют исключения, хотя причин и навыков увлекаться новизной у них меньше, чем у их трудовых собратьев в городах и поселках. Движение жизни - один из главных источников кристаллизации и революционных, и мещанских настроений. Попытка рассмотреть революционные процессы с точки зрения психологических доминант массового сознания всегда видится противникам какого-либо воззрения как преувеличение в самом лучшем случае, а то и как клевета на человека.

Вот образец выводов такого анализа, небезынтересный с точки зрения вызревания эмоциональных составляющих махновского бунта и его истори-

ко-психологического окружения в близких и далеких слоях:

"В самой сердцевине революции лежит эмоциональный взрыв морального негодования, отвращения и ярости такой мощи, когда невозможно продолжать молчать, какой бы ни была плата. Охваченные его жаром люди на время превосходят самих себя, разбивая оковы инстинкта самосохранения, обычаев, каждодневного удобства и заведенного порядка. И тогда лишь меньшинство готово бросить всю свою жизнь на весы, но это меньшинство должно быть достаточно крупным, чтобы чаши весов пришли в движение. Среди них различные социальные группы и отдельные люди будут реагировать по-разному, но, когда приходит решающий час, общность эмоций станет тем звеном, которое сомкнет линию революционного фронта. Это также неодолимо будет привлекать наиболее чувствительных и честных представителей господствующего класса, его молодежь, его интеллектуалов и его моралистов, заставляя их повернуть против собственной среды1\'1.

Можно, конечно, подкорректировать это высказывание и отнести его к временам нереволюционных фронтов и переходов представителей трудящихся на сторону исторически реакционных сил, но столь впечатляющей картина бывает лишь тогда, когда и реакция рядится революцией.

Менее всего украинское крестьянство типологически склонно к экзальтациям без почвы. Сила привычки, по известному выражению, страшная сила, но в условиях, когда ни правительство, ни либеральная оппозиция, ни радикальное подполье не предлагали реального плана выхода из ситуации без потерь, крестьянин предпочел свои собственные пути в революции.

Историческому исследованию обычно свойственны "шоры", группируемые T. Шаниным в четыре связки.

• Во-первых, предполагается соотношение между сознательным выбором и детерминантами человеческого действия.

• Во-вторых, принимается причинная иерархия, связывающая социальные институты и категории анализа.

• В-третьих, чувствуется влияние и несоответствие укорененньпс в обществоведении моделей исторического времени.

. В-четвертъпс, проявляется нехватка эпистемоло- гаческой терпимости2.

Как следствие этого вырастают многочисленные редукционизмы, то есть ложные интерпретации, основанные на упрощениях ради лучшего понимания. Единственно научные сценарии событий превращают историю в кукольный театр, причем за каждой куклой стоит последнее правильное объяснение, основанное или на взрывах патологии индивидов, или на механике "объективных сил.” Между тем фокусом альтернативы является обратная связь объективного и субъективного, именно она позволяет схватить сущность особенного в развитии общества, общностей и индивидов.

Интеллектуальные корни постижения этой связи, преодолевающей как жесткиЙ детерминизм, так и вкусовой субъективизм бесконечных патологий, якобы обнаруживаемых в истории, английский историк видит в немецкой классической философии, во многом определившей принципиальные моменты в марксовых "Тезисах о Фейербахе", работах неокантианцев, социальной психолоти Дж. Г. Мида из Чикагской социологической школы, у Вебера и Блока, Грамши и Сартра3.

B целом альтернативность истории в работах историков по-прежнему низка4. Наука по-прежнему зависит от центров принятия решений и обслуживает школы, карьеру, средства и многое, что не является целью занятий историей. Вместе с тем, она не только занятие, но и образ жизни, и система ценностей. Эпистемологическая терпимость позволяет понять, что редукционизм - главная травма познания.

"Нужна историография, в которой центральную роль играют потенциал, альтернатива и различие, а ие только необходимость, предопределенность или тотальность"5.

Bce разновидности теорий прогресса в конечном счете

закладывают "всеобщее, обязательное - независимое от человеческого выбора и однолинейное развитие всех обществ вдоль магистральной линии, определяемой будь то экономическим ростом или же ростом рационализма и науки\'\'6.

Ha этом пути все общества, культуры, типы хозяйства, социальные общности, этосы обречены на модернизацию. Она осуществляется поверх некогда всесильнъис укладов традиционного социума. Социум обречен на исчезновение внутри цивилизации, которой суждено стать единой (в одних случаях - капиталистической или постиндустриальной, в других - коммунистической или ассоциированной, в третьих - гибридной конвергентной или единой посттехнологичной, хотя напомним, что на предпоследнем легальном съезде советских коммунистов

включение идеи постиндустриального общества в партийную программу было отвергнуто большинством голосов).

Переход прежних сторонников прогрессо- марксизма из ярых плановиков в завзятых прогрес- со-рыночников, с точки зрения T. Шанина, является не только оппортунизмом, но вполне объяснимой схожестью мышления. B 1984 году T. Шанин редактировал, изданную в Лондоне книгу "Поздний Маркс и русский путь", где, по его словам, речь идет о предпосылках сложившейся ныне естественной близости этой модели мышления к интуитивным предпочтениям сильных мира сего. Бьггь в числе победителей всякий раз, когда история делает следующий шаг, который по определению не может бьггь неверным, если это шаг прогресса, - стремление прогрессистов, как раз и делающее их оппортунистами.

Неумение увидеть почву под противником, дарование ему собственных задних мыслей и перекручивание очевидных вещей до степени неочевидности только и позволяет элитаристу держать в поле зрения навязчивую идею. Суть ее в том, что именно элита и создала все те общности, которые описывает сообщество, именуемое украинством. Ратуя за новый большой пласт современной элиты среднего класса, И.А. Белебеха наделяет его чертами, взятыми у народных общностей. Так возникают гибриды - народная элита, трудовая элита, боевая элита. Нацию репрезентует патриотическая часть народа, именуемая народной элитоЙ. За ней грядет новая генерация элиты среднего класса. Любопытно, что не только батька Махно, но и Шевченко является носителем лучших черт "среднего класса" -

человеческой доброты, чистоты и незаметного величия". При этом все патриоты делятся на два сектора. Национально зрелых и янычарствующих. Первые - патриоты, вторые - равнодушные элементы. Отход от научных классификаций и попытка выступать в своеобразном украинском, а на деле псев- доукраинском духе, к сожалению, не является редкостью в наши дни.

Украинский дух определяется как совокупность всех примечательных признаков, составляющих своеобразную, ни с чем несравнимую среду. Вот только не ясно, каким образом класс народной элиты составляет самую массовую общность, а по сути - "базу функционирования украинства". C другой стороны,

"украинство функционирует в соответствии с собственными законами развития, как и каждая отдельная нация. Эти законы вне чьей-либо воли проявляются во всех видах жизнедеятельности. Как борщ нельзя спутать ни с каким иным блюдом, а это блюдо имеет одно украинское название, так яблоко Семеренко, архитектура, изготовленные машины, научные достижения, песни, танцы, музыка, вышиванки, крашанки... - это те элементы, которые в общей совокупности конкретно выражают содержание украинства... Bce это создается украинской элитой и в значительной мере ее самой многочисленной частью - народной элитой"7.

Так, видимо, чтобы никого не обидеть, И.А. Be- лебеха отождествляет большую часть массы с небольшой по численности элитой. Более того, употребляя словосочетание "неэлитный украинец", он отрицает за последним не только национальны, но даже этнические особенности.

Воздав должное труду и страданиям украинско-

гл иаллтта rmnaoTiDTTr#>TVk г\'иаплпхп.тй Ttitrrrnpnu Rnf>-

вой элитаризм", автор вдруг вспоминает кое-что из

эстетики:

"Угнетатели старались по мере возможностей держать в темноте и невежестве (надо полагать, носителей указанного элитаризма - авт.}, а образование, литература, изящные искусства - все это существовало для избранных, для элиты”8.

И.А. Белебеха добавляет:

"Это относится к нам.,. Утрата Элиты высшего и среднего классов - это утрата или несотворение драгоценных духовных сокровищ, которые могли бы служить Украине. Утраты народной элиты приводили к денационализации, ассимиляции, порождению недругов украинства из числа собственного населения. Ha украинских элитных костях созданы Петербург, Беломоро-Балтийский канал, освоены сибирские лесоповалы..,"9.

По-видимому, словосочетание "элитный украинец" и "неэлитный украинец" имеют двойственную сущность. C одной стороны, элитность - нечто природное, а с другой стороны, элита - феномен социальный. Попытки вьшвить биосоциальные законы функционирования украинства неизбежно приводят к тому, что возникает научная проблема: по тем же законам или по другим живут отдельные нации, или, может быть, и отличия так же уникальны, как рецепт борща или яблоко Семеренко?

Уже христиане первых веков нашей эры знали, что дух дышит где хочет, а потому сочетание украинского и любого другого духа составляет реальную проблему не только самосознания, но и сознания другого. Обида, злоба и несправедливость могут водить пером, но не могут быть научным инструментом познания мира ни своей общности, ни со-

Вот еще одна длинная, но характерная цитата, апофеоз принципа "вали кулем - потом разберем":

"Великий и гордый французский народ также подпадал под власть карликов.

Ho выстоял, нашел в себе силы одолеть собственных кровососов, победил. Это нам еще предстоит сделать. Однако уже сегодня, сравнивая нас с французами, можно констатировать, что мы - реально великая нация, поскольку выжили в таких сложных условиях, в которых не каждая нация способна выжить. Потому есть надежда, что и мы сможем победить. Как ни силились наши враги, а духовная энергетика укра- инства не бьыа разрушена полностью. Она восставала из пепла в 1917-1921 гг., поднималась с колен в 20-х годах под лозунгами "украинизация Украины" (так в тексте - авт.), взорвалась в 1942-1955 гг. в борьбе УПА, пробудилась в 1991 г. во время референдума о независимости Украины. Ho во всех этих героических подъемах заметны знаки разрушения, содеянные в прежние периоды, приводившие к утратам. Национальный организм нуждается в оздоровительных мерах. Вооруженное символами украинской вечности (трезубом и жовто- блакнткым стягом), украинство не сумело создать полноценного Украинского государства. Провозглашенное независимое Украинское государство осталось в руках неукраинских кадров. Была заменена система, но не заменены люди. B этом была трагическая ошибка наших президентов, патриотических сил, новой политической системы и всего народа. Государственность как политическая категория есть степень высшей зрелости этноса, народа, высшей стадии самопознания нации. Добытая и тут же утраченная государственность, как это было с нами в 1917-1920 гг., свидетельствует, что процесс самопознания не дошел до высшей точки, а пребывал ниже того психолого-политического уровня, который категорически требует государственности и видит в ней наиважнейшую предпосылку своего дальнейшего развития10.

Эта огромная цитата свидетельствует не просто о гоголевском бахвальстве определенного "психолого-политического уровня", HO и о непонимании подлинных проблем массовых общностей, в разрешении KOTopbLx могла бы участвовать элита, если бы не сосредоточилась в определенном круге материальных интересов и социокультурных повторений прежних ориентацией.

Отчасти пессимизм породили неудачи предшествующих глобальных анализов, но и это не аргумент в пользу признания неверности всех долгосрочных прогнозов. Частичные прогнозы сомнительны, а будущее скрыто. Историки-агностики рассказывают о роковых особенностях ментальности славян, о предопределенности судеб крестьянства, о фатализме национального выбора, но тут же с легкостью предлагают варианты, ни на одном из которых не настаивают настолько, чтобы говорить о приближении к истине истории. Истина непостижима, и историку остается говорить о том, что было или могло быть, не формулируя условий и правил оценки явления.

Боязнь оценок и иерархии знаний породила феномен "фоменковской науки", за которой стоит неприятие констант истории, желание окончательной релятивизации знания. Оправдать то, что не подлежит оправданию, потому что элиты наследуют элитам, а связь прослеживается посторонними субъектами, представляющими интеллектуальные силы неэлитарных общностей или народа - вот сверхзадача переписывания истории в эпоху постмодерна. Иначе не сделать из героев предателей и наоборот.

Опасность слияния крайних и умеренных левых для эволюции под эгидоЙ контрэлит очевидна. Это

прекрасно чувствуют историки-антикоммунисты, которые не хотятделать из оттенков принципов, утверждаю, что все они - коммунисты. Они, махновцы и большевики, действительно две разновидности коммунизма, но общее не дает забывать и особенное.

Издатели П. Аршинова приводят любопытное мнение одного из современных анархистов, которого сами же относят к лучшим теоретикам этого движения. Он трактует анархизм как

"обретение... духовности, которая могла бы способствовать возникновению динамического общества вне Капитализма, вне устремленности к роскоши", как "освобождения от всех форм власти, в том числе и от власти Капитала"11.

Таким образом, даже на грани третьего тысячелетия все еще существует своеобразная романтическая традиция исторического описания и философского истолкования событий пятой крестьянской войны в годы величайшей социальной революции.

Социальный заказ на прямое бунтарское действие существовал всегда. Другое дело, что не всегда были силы, способные артикулировать движение прямого действия, либо бунтующие не имели возможности рефлектировать на уровне академической науки или кропать системы подобно теологам и философам, связанным с элитой.

Анархия так же древня, как государство, но философия анархизма - поздний плод рафинированной интеллектуальной моды XDC века, во всяком случае в зрелой форме. Народничество - самобытный вклад россиян в мировую мысль, в том числе и анархистскую. Оно по-своему решало проблемы идентичности и самобытности русского мира.

Действительно, взлет и падение крестьянского парня, ставшего рабочим, с тремя неполными классами церковно-приходской школы, за одиннадцать лет до Февральской революции примкнувшего к кружку анархистов, участнику убийств полицейских и экспроприаций, в которых переплелись тесно политика и уголовщина, осужденного на смертную казнь, замененную каторгой и проведшего на ней 8 лет и 8 месяцев, где он заработал революционный псевдоним товарища Скромного, притихшего было в пожизненной каторге и явившегося на волю с неожиданным авторитетом в революционньцс кругах, - образ живой легенды. Ho что же в действительности стоит за всем этим? Самостоятельная роль украинского крестьянства в событиях века?

Как уже отчетливо осознал Марк Блок, история любой страны не может изучаться исключительно как национальная история без риска серьезных анахронизмов и непоправимых искажений в ее воссоздании12. Данное правило, которого, к сожалению, не все и не всегда придерживаются, приобретает в случае с Россией - страной, являвшейся империей в течение многих веков, особую ценность. Это верно как в отношении исторических событий, предшествовавших 1917 году, когда польские восстания часто определяли тип решений, принимаемых в Петербурге, так и в отношении советского периода. Это верно, хотя, возможно, в меньшей степени, и сегодня, о чем свидетельствует влияние войны в Чечне и ее последствий для политических событий в России. B частности,

"отношения между Россией и Украиной играли решающую роль во все критические моменты истории нашего

века, от гражданской войны до распада СССР, естественно, через трагедии тридцатых годов"13.

Задача историков заключается в том, чтобы предоставить национальному сознанию двух стран как можно более правдивый образ общего прошлого.

Внутренняя экономическая структура крестьянского общества зависит от его отношений с более крупной общностью - государством. Государство авторитарно узаконивает и реализует эту структуру, ибо независимое крестьянство, в котором фракции пришли к соглашению по основным вопросам, ведет себя сословно эгоистически, зорко следя, чтобы равновесие прав не было нарушено. Элемент анархичности вытекает из кажущейся ненужности государства крестьянам для их деревенских дел.

B родословной современной Украины указаны не все родственники, как принято в такого рода документах. Каждая политическая традиция имеет не только свой источник, но и соответствующий миф. B демократических мифах не остается места для советского, националистического или монархического варианта государственности, равно как и наоборот.

Еще один вывод представляется крайне важным для понимания генезиса государственности и отсутствия отклика на нее в широких слоях населения. Это особенно сильно сближает 1648 и 1917 годы. Идея автономии в обоих случаях удовлетворяла первые нужды элиты, как мог бы удовлетворить ее и результат новоогаревского процесса накануне августа 1991 года. Только бурное и неожиданное развитие событий, спонтанный характер исторического процесса привели к творчеству новых форм со-

циальной и государственной жизни, они вовсе не замышлялись самой элитой.

"Ментальность старшины отражала типичные черты ментальности народа, самоЙ характерной нз которых выступало абсолютное преимущество в ее структуре социальных, групповьгх и частных интересов над национальными и общественными. Невозможно отрицать то, что в продолжение веков сознание среднего украинца формировалось исключительно на бытовом, культурном и религиозном уровнях при почти полном отсутствии влияния национально-государственных показателей из- за отсутствия национального государства, что приводило к утверждению стереотипа социально-психологического поведения эгоцентрического направления...34.

Н.И. Махно не раз признавался, что для него стыдно незнание родного языка, но этот штрих может быть отнесен и на счет многих представителей традиции. B условиях первичной капитализации новороссийские и азово-причерноморские степи осваивались как коренным, так и пришлым народом. Элемент этнической пестроты позволяет понять невозможность выявления в условиях Украины оснований того явления, которое обозначают как "политическая нация", а равно "титульная нация", "национальная государственность". Bo всяком случае, они не отражают терминологических границ первопричин конфликта. Такие сюжеты имели бы смысл, если бы новое государство являлось продолжением бывшего, но, проживая столетиями в составе чужих государств, украинцы формировали социальное сознание, содержащее национальные моменты не в той последовательности, как на западной, нестепной территории страны.

Историография или конфликтология лишь отражают глубинные интенции, определяемые не-

удовлетворенностью социальных слоев. Путь к свободному человеку все еоде представляется путем к свободному обществу. Сколько фаз или этапов должно пройти освобождение (процесс, обратный отчуждению), никто не знает.

Предельное категориальное истолкование причин, хода, роли и значения любого социального движения не дается историку априори, а является результатом проведенного исследования или как минимум историографического разбора. Иначе социальное движение может быть оценено постфактум с точки зрения победителей как тотально реакционное, погруженное во тьму небывальщины.

Будущее украинского социума в известной степени определяется историческим опытом, HO ни у кого нет монополии на его толкование. Предположения T. Шанина и других зарубежных исследователей (P. Конквеста, А. Грациози, Э. Хобсбаума, И. Дойчера и других) во многом совпадают с разработками украинских историков (С. Кульчицкого, И. Котляра, В. Волковинского, В. Верстюка, В. Ma- рочко, И. Лысяка-Рудницкого и других), по крайней мере, в том, что история сельского населения постсоветских обществ не только таит еще много за- гсьдок, но и способна приоткрыть пути в будущее, понимание альтернативного развития (как в рамках модернизации по образцам, так и при создании оригинальной модели развития). Модель, построенная на одних заимствованиях, не может быть оригинальной, и нет в мире народа, согласного только повторять чужое. Вместе с тем, эпоха изоляции не должна повториться, хотя ее еще могут навязать силы социального регресса. Потенциал крестьянства переходит к новым социальным группам, и не толь-

KO к тем, кто трудится на земле, хотя они и не воспринимаются как наследники индивидуального крестьянства или анархистской атаманской вольницы, нэповских кооператоров или жертв голодо- мора. Это проявляется субъективно, в генетически сложной памяти, в осторожном восприятии нового (не все, что сверху, - от Бога).

Богатейшая историография по теме позволяет поставить вопросы о целостном характере феномена, его связях с прошлым и будущим, как своим, так и чужим. Засилье редукций к составляющим опыта, толкуемым довольно хитро, продолжается, увы, и сегодня. B истории по-прежнему видят то, что хотят видеть.

Альтернативой выступает живая история, а в ней никакие редукции к единому основанию невозможны. Плюрализм умов, воль, намерений и проектов исследователей лишь отражает такой же плюрализм участников, творцов и жертв этой истории. O жертвах принято либо молчать, либо мистифицировать. Всепрощение реабилитаций нанесло ущерб как морали народа, так и этике историков. Bce смешалось в перестроечные годы, и твердь от хляби до сих пор не отделена.

Судьба теорий также давно является объектом изучения.

"Было бы неверно, - говорит T. Шанин, - свести все ранее известные теории миграции к простому утверждению, что гармония мира отражена в экономических законах. Начать с того, что сама модель гармонии затрагивает проблематику дисгармонии и ее устранения (например, "динамическое равновесие"). И что еще более важно: этот вопрос никогда не был предметом исследования только одной научной дисциплины (то есть экономики), ибо тут никак не обойтись без социологии.

Именно социология, еще со времен Парка, признала существование проблемы миграции и ее суровых реальностей, и всестороннее исследование этой проблемы ведется на уровне, далеком от упрощенчества. Очевидна ограниченность концептуальной основы функционализма из-за попыток свести все к "культуре", "ассимиляции" и "аккультурации", однако это вовсе не означает, что он вообще лишен какой-либо объяснительной силы".

Однако с классовым анализом происходит нечто странное, когда автор переходит к "странам эмиграции", Ибо там, по-видимому, вообще нет никаких классов (во всяком случае, о них ничего не говорится). Столь часто упоминаемая глобальная модель миграции включает понятием "этническая группа" (турки, алжирцы, испанцы и т.д.), представители которой непонятным образом превращаются в класс (пролетариат с приставкой "полу") в результате пересечения границ. Бесклассовое общество в "странах эмиграции" постулируется с помощью фигуры умолчания. Или там все-таки есть один класс - потенциальных эмигрантов? Эта концепция - двойник тех моделей бесклассового "принимающего общества", которыми еще не так давно пользовались теоретики функционализма.

Любое практически значимое исследование, ориентированное на изменение политической ситуации и прогнозирование реальной действительности, предполагает такой анализ, который бы исходил из неразрывного единства прошлого и настоящего, структуры и процессов.

Здесь нельзя вновь не сказать о двух предрассудках экономистов. Во-первых, о вере в то, что по окончании экономического "бума" "резервная армия труда" будет просто отправлена обратно; и, во- вторьгх, о предположении, что иностранные рабочие

по своей воле вернуться домой не захотят (ибо KTO же, будучи в здравом уме, предпочтет более низкий уровень жизни?). И то, и другое не соответствует действительности.

Историография предупреждает против зазнайства и изобретения велосипедов.

"Перечитывая работы Блока, - пишет T. Шанин, - а также другие исторические и аналитические тексты высочайшего класса, принадлежащие перу Гиббона, Мишле, Маркса, Ключевского, Райт Миллса, Макса Вебера или Броделя, а также еще дальше удаленных от нас во времени и пространстве Фукидида и древнекитайских историков, - это отдых от банальностей, которые столь часто представляются под видом научного познания, журналистского остроумия или "здравого смысла." Чтение мастеров - это также урок интеллектуального смирения. После такого чтения меньше хочется говорить о вещах, о которых они уже сказали так хорошо"15.

История украинского крестьянина-повстанца на фоне собьггий века, описанного сотнями авторов, не кажется историографу ни провинциальной, ни исчерпанной. Смыслы прирастают трудами. Двигаясь след в след за историком, историограф иногда чувствует двойное давление тех, кто делал историю, и тех, кто ее описывал. Его скромная роль часто кажется незаметной в драматических ситуациях исторического процесса и в сплетении познавательных тропинок к новому знанию. Ho именно потребность нового заставляет однажды понять то, что добытое поколениями в жизни и познании рядом.

• Историография махновщины систематизирует факты, процессы, события и структуры революционного периода таким образом, что выступает предпосылкой, поводом, следствием и составной

частью истории гражданской войны и украинской революции, эпицентром борьбы национально-государственных и революционно-само- управленческих сил, противоборство которьц привело к победе советской системы власти.

Усилиями нескольких поколений исследователей

удалось выяснить специфику и сущность махновского движения. Оно представляется:

У как революционное, а не контрреволюционное ретроградное, реакционное, кулацкое или ата- мански-мещанское движение;

S как движение по преимуществу социальное, а нс национальное или военно-политическое, поскольку борьба за землю, волю, самоуправление и справедливость не рассматривалась лидерами и участниками как борьба за новое государство а лишь как борьба за новое, более справедливое общество;

S как движение крестьян, полупролетариев i маргиналов;

S как аграрное движение, в центре которого находится проблема распределения, сохранения к защиты полученной или захваченной земли;

S как движение организационно и идеологическг самостоятельное, а не руководимое извне;

v\' движение вооруженное и повстанческое;

v^ движение анархо-коммунистическое, стихийноуравнительное (эгалитарное);

S движение левое, т.е. направленное на смену социального порядка новым, более справедливым строем;

S движение неосновнъис сил, ибо ни капитализация, ни переход к социализму не предусматривают в отличие от феодализма или азиатского способа производства, чтобы крестьянство играло роль основного класса или социальной общности;

S движение советское, но не в смысле лозунга кронштадцев 1921 года "За советы без коммунистов", а за советы с коммунистами как одной из многих революционных сил, но без гегемонии;

v\' движение низовое и массовое, представляющее в буквальном смысле низы и массы, вставшие на путь исторического преобразования и творчества нового жизненного уклада.

Безусловно, все характеристики махновщины должны быть поняты как динамичные, эволюционирующие, меняющиеся. Они могут быть поняты лишь в контексте противоборства с другими силами - национальной государственностью, диктатурой пролетариата, белой контрреволюцией. Антигосударственный образ действия и мысли махновцев является не простым продолжением аполитичности крестьян и следствием пропаганды анархизма, а совокупностью сложившихся традиций и эволюционных инноваций в момент крушения старой цивилизации и начала новой.

Антигосударственность не отменяет того факта, что даже в условиях советской власти махновщина оставалась разновидностью революционного движения, хотя и более архаичного типа, чем революционность большевиков, меньшевиков и даже эсеров.

Историография махновщины - советского движения крестьян-повстан цев, в рамках своего правосознания и под тяжестью обстоятельств истории искавших неведомое будущее, в котором им будет найдено место, соединится идеал и действительность, - предпосылка, повод и способ ставить и решать важнейшие проблемы жизни и познания.

Правда-истина и правда-справедливость, научный поиск и народный идеал в преломлениях ли солнечньпс лучей, под дождем или в "серенький смирный денечек" (А. Галич) обещают дорогу идущему.

Всякая история подходит к концу. История историографии одного обширного научного вопроса — не исключение. Фигура украинского сельского жителя не потерялась в глубине веков. Иногда мелькнет она перед взорами, брошенными невзначай с колесниц третьего тысячелетия. Сколько их промчалось мимо? Почему же он не спешит? Уж не потому ли, что его след читается в будущем. Том будущем, у которого нет конца.

<< | >>
Источник: Атоян O.H.. Воля к праву. Исследования махновщины и народного правосознания: Монография /МВД Украины, Луган. акад. внутр. дед им. 10-летия независимости украины; [Отв. ред. д-р юрио. наук, проф. Б.Г. Розовский], - Луганск: РИО ЛАВД,2003. - 530 с.. 2003

Еще по теме Заключение:

  1. Статья 7. Заключение договора потребительского кредита (займа)
  2. Заключение эксперта как доказательство.
  3. Заключение эксперта в гражданском судопроизводстве.
  4. 48.Заключение эксперта.
  5. 35. Заключения экспертов. Процессуальные права и обязанностиэкспертов. Дополнительная и повторная экспертизы. Комиссионная и комплексная экспертизы.
  6. Структура заключения эксперта.
  7. 3. Структура заключения эксперта. Ход и результаты проведенного исследования оформляются в виде заключения эксперта.
  8. § 2. ЗАКЛЮЧЕНИЕ ЭКСПЕРТА КАК СУДЕБНОЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО И ЕГО ОЦЕНКА
  9. 2.3.4. Расторжение трудового договора в случае отказа работника от перевода на другую работу, необходимого ему в соответствии с медицинским заключением, либо в связи с отсутствием у работодателя соответствующей работы (п. 8 ч. 1 ст. 77 ТК РФ)
  10. §1. Общие правила оценки заключения эксперта-автотехника
  11. Заключение
  12. § 6.1. Содержание и форма заключений эксперта-строителя и специалиста
  13. § 1. Соотношение заключения и показаний эксперта в континентальном и англо-американском уголовном процессе.
  14. Препятствия к заключению брака
  15. § 4.2. Значение института консультативных заключений Международного суда ООН для обеспечения выполнения международных договорных обязательств
  16. § 4.3. Роль института консультативных заключений международных региональных судебных органов по правам человека в институциональном механизме обеспечения выполнения международных договорных обязательств
  17. § 3. Заключение эксперта и заключение специалиста: соотношение и роль в судебном доказывании
  18. § 2. Заключение трудового договора: корректировка норм с учетом правовой доктрины
- Авторское право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Антимонопольно-конкурентное право - Арбитражный (хозяйственный) процесс - Аудит - Банковская система - Банковское право - Бизнес - Бухгалтерский учет - Вещное право - Государственное право и управление - Гражданское право и процесс - Денежное обращение, финансы и кредит - Деньги - Дипломатическое и консульское право - Договорное право - Жилищное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История государства и права - История политических и правовых учений - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Маркетинг - Медицинское право - Международное право - Менеджмент - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право зарубежных стран - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предпринимательское право - Семейное право - Страховое право - Судопроизводство - Таможенное право - Теория государства и права - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Экономика - Ювенальное право - Юридическая деятельность - Юридическая техника - Юридические лица -