Глава 3. Об имитировании адвокатами подписки о неразглашении

В “деле Йукоса” одна из групп адвокатов вспомнила следующее правило адвокатской профессии: адвокат не имеет права фактически содействовать нарушению прав своего подзащитного со стороны обвинительного органа или суда.

Суть этого правила заключается в том, чтобы адвокат именно своими действиями не прикрывал неправомерные действия обвинительного органа, тем самым придавая им вид правомерных. Например: адвокат подписывает протокол допроса обвиняемого, в котором часть ответов сформулированы самим следователем, хотя обвиняемый говорил совершенно противоположное. Возмущённый адвокат (или сам обвиняемый по совету адвоката) в заявлении на протоколе описал весь вымысел следователя и поставил свою подпись. Таким своим активным действием адвокат фактически вымышленному, мнимому документу, то есть находящемуся вне судебного процесса (нельзя же его назвать процессуальным документом – протоколом допроса), придал форму и значение процессуального документа – протокола допроса. Своим действием адвокат подменил вопрос о недействительности протокола как процессуального документа спором о действительности изложенных там сведений. Теперь прокурору и/или суду предстоит только оценить (проанализировать и принять решение), когда обвиняемый говорил правду. Тогда, когда следователь записал ответ в протокол, или когда обвиняемый, конечно, посоветовавшись с адвокатом, передумал и решил изменить свои прежние показания в заявлении. В этом примере адвокат при формально правильном поведении фактически содействовал нарушению прав своего подзащитного со стороны обвинительного органа. Если бы адвокат проявил бездействие и не стал бы подписывать документ неизвестного процессуального назначения, то такой бы документ остался бы за пределами правового регулирования. Мало вероятности, чтобы следователь решился приобщить вымышленный им документ к материалам уголовного дела как протокол допроса. В заявлении прокурору касательно вызова следователем адвокатов для участия в следственных действиях адвокат применил указанное правило адвокатской профессии так: защита заявляет, что до устранения допускаемых следователем нарушений [права на защиту, сохранения адвокатской тайны, незаконного перенесения следственных действий в город Зеро] вынуждена отказаться от участия в следственных действиях, поскольку не имеет права фактически содействовать нарушению прав подзащитного. У обвиняемого нет обязанности участвовать в следственных действиях. У него есть только права обвиняемого. Если обвиняемый не хочет участвовать в следственных действиях, то не должен участвовать в них и адвокат. Однако обвинительный орган обязан уведомить адвоката о проводимых следственных действиях с участием обвиняемого. Также адвокат не должен участвовать в таких проводимых обвинительным органом действиях, которые проводятся с нарушением процессуальных правил. Процессуальное действие, в котором отсутствуют качества (признаки) процессуального действия, не процессуальное действие, а какое-то иное мероприятие. (Молоко, в котором отсутствует качество молока, не молоко, а какое-то другое вещество). Однако в указанном заявлении адвокат написал не об отказе от участия в следственных действиях по причине нежелания его подзащитного (по собственной прихоти обвиняемого и его адвоката), а именно потому, что следователь специально создал такие условия, которые препятствуют адвокату участвовать в следственных действиях. Фактически следователь лишил адвоката возможности участвовать в следственных действиях. Эту же группу адвокатов следователь, после предъявления обвинения их доверителю и проведения с ним допроса, предупредил об уголовной ответственности за разглашение всех данных предварительного расследования и потребовал, чтобы адвокаты расписались на подписке о неразглашении сведений предварительного следствия. Адвокаты поначалу возмутились этими действиями следователя и отказались давать такую подписку по той причине, что обвинение их доверителю было предъявлено по уголовному делу номер 00/ХХ, а в подготовленной следователем подписке значилось уголовное дело под номером 00/УУ. Адвокаты заявили, что им ничего не известно о содержании уголовного дела под номером 00/УУ, равно как и о принятии этого дела к производству обвинительным органом. Однако один адвокат на выданной следователем подписке написал, что он с материалами дела за указанным выше номером [00/УУ] вообще не знаком. Через несколько дней другой адвокат на подписке о неразглашении сведений предварительного следствия написал, что он (адвокат) считает незаконным отобрание у него подписки вне рабочего времени [рано утром] в аэропорту под угрозой снятия с рейса, а по существу своих возражений он заявляет, что он не был знаком с материалами уголовного дела за номером 00/УУ, который указан в подписке, потому что он (адвокат) был вызван в город Зеро по другому уголовному делу, и подробные возражения будут незамедлительно высланы в адрес Генеральной прокуратуры России. Всё же адвокаты дали подписку о неразглашении, чем отступили от выдвинутого ими же самими указанного правила адвокатской профессии. А комментарии адвокатов только перевели вопрос о законности предупреждения о неразглашении в плоскость цифирную, то есть правильно ли следователь выделил дело под номером 00/УУ из дела под номером 00/ХХ. Конечно, правильно, потому что ещё не было случая, чтобы следователь “неправильно” выделял одно дело из другого. И “дело Йукоса” эту традицию не нарушит. Безусловно, запрет разглашать все данные предварительного следствия сам по себе есть абсурд. Но адвокаты и не пытались его преодолеть, демонстрируя полное бездействие. Напротив, они этому абсурду придали правообразный смысл. Адвокатов в подписке прежде всего не устраивает неизвестный им номер дела 00/УУ. А если бы следователь проставил бы в подписке известный адвокатом номер дела 00/ХХ, то они подписали бы её без возмущения и комментария? Однако подготовленная следователем подписка с любым номером абсурдна, потому что в ней не указаны, какие именно сведения не подлежат разглашению и до какого времени действует такое ограничение. Не надо догадываться за следователя. Тем более что предупреждение о неразглашении не двусторонняя сделка между следователем и адвокатом, но односторонний акт следователя. Другой адвокат посчитал, что отобрание у него подписки незаконно по трём причинам. Первая причина: потому что подписка отбирается вне рабочего времени, рано утром. Вторая причина: потому что место отобрания подписки аэропорт. Третья причина: потому что подписка отбирается под угрозой снятия с рейса. Сама по себе каждая из причин абсурдна, не имеет связи со смыслом и содержанием подписки о неразглашении. Но само перечисление этих причин говорит о забвении адвокатом не только указанного принципа адвокатской профессии, но и принципа жертвенности в адвокатской деятельности. У адвоката нет “рабочего времени”, адвокат всегда занят профессиональной деятельностью. Или в полдень подписка сразу стала бы “законной”? Подписка “незаконна”, только если она подписывается в аэропорту? Что подумает российский обыватель, когда узнает, что адвокат, которого он считал первым борцом за справедливость, может подписать по указанию обвинительного органа всё что угодно только под угрозой нарушения планов адвоката и предвкушаемых им удобств? Однако, по мнению адвоката, эти три причины незаконности подписки несущественны. Существенным является то, что адвокат не был знаком с делом под номером 00/УУ. А если бы был ознакомлен, то тогда подписка сразу же стала законной независимо от места, времени и условий её подписания? И какие могут быть возражения “незамедлительные” или “медлительные” на “незаконную” и “несущественную” подписку, если она уже дана? Конечно, можно адвокату подать в суд жалобу на действие следователя, фактически вынудившего адвоката дать подписку о неразглашении всех материалов уголовного дела со всеми номерами. Но в такой жалобе не будет предмета. Нечего требовать от суда. Если подписка не имеет юридического назначения, то она не может иметь юридических последствий изначально. Преодолеть абсурд такой подписки можно только в случае, если обвинительный орган возбудит уголовное дело против адвоката за разглашение “всех сведений”, в том числе, если он скажет кому-нибудь, как его зовут. Ведь имя адвоката стало частью “всех” сведений уголовного дела. Более того, обвинительный орган может теперь преследовать адвоката за сам факт обжалования такой подписки в суд. Ведь и подписка стала частью “всех” сведений, которые не подлежат разглашению. Если адвокат обжаловал хоть какое-нибудь действие обвинительного органа по этому уголовному делу в суд, а обвинительный орган не возбудил уголовного дела против адвоката за разглашение им “всех” данных предварительного расследования, то надо полагать, что и сам обвинительный орган считает означенные подписки ничтожными изначально. Если адвокат считает, что запрещение ему разглашать “все” сведения из уголовного дела есть нарушение равенства сторон обвинения и защиты в судебном процессе, потому что обвинение сможет говорить обо всём в средствах всенародного оповещения, а защита вынуждена молчать, то такой запрет равновесия процессуальных прав не нарушает. Агитационно-пропагандистская деятельность по судебному делу не входит в круг профессиональных обязанностей адвоката, и интерес адвоката к агитации и пропаганде процессуальный закон не защищает. Что касается равновесия процессуальных прав между обвинением и защитой, то их не было и не будет. В силу разного публичного назначения.

Примечание. В суде, на стадии представления доказательств стороной защиты, адвокат заявил ходатайство о приобщении к материалам дела заключения специалиста по вопросам налогообложения. При этом адвокат указал, что документы специалисту для составления заключения предоставил сам адвокат, потому что он, адвокат, не предупреждался об ответственности за разглашение данных предварительного следствия. Эта оговорка не случайная, а отражение абсурда в самом адвокате.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. “ДЕЛО ЙУКОСА” И НИСХОЖДЕНИЕ АДВОКАТОВ В БЕЗДНЫ ПРАВОСУДИЯ

Раздел X. Психиатрия в “деле Йукоса”, или Невнушаемость как психическое отклонение у адвокатов

Внушаемость расценивается как качество психического здоровья. Невнушаемость – признак психического заболевания. Человек, легко поддающийся чужому внушению (убеждению), никогда не признаётся психически нездоровым, в крайнем случае, его назовут “слабохарактерным”. Особенно легко поддающийся убеждению мил тому, кто сам убеждает (внушает). Для него “внушаемый” человек сразу становится разумным. И уже этого “внушаемого” и “разумного” человека внушающий использует как авторитет для подтверждения истинности своих “убедительных” мыслей. Легко внушаемого даже иногда наделяют исключительно выдающимися качествами. Например, говорят, что он нашёл в себе “мужество” признать правоту другого. Человека, который с трудом соглашается с чужими внушениями, называют нередко упрямым, капризным. Если человек не поддаётся внушению, не соглашается с утверждениями другого, то такой человек вызывает сначала раздражение, потом ярость и затем уже становится врагом для того, кто внушает ему “правду”. И очень быстро внушающий объявляет невнушаемого психически нездоровым. И таких “невнушаемых” много. Обвинительный орган внушает, что некто совершил преступление и чтобы этот некто признался в совершении преступления, а этот некто не признаётся в совершении преступления, то есть он не “внушается”. Тогда обвинительному органу ничего не остаётся, как считать этого “невнушаемого” глупым человеком, страдающим психическими отклонениями, и в дальнейшем не считаться с заявлениями этого чудака о нарушении его прав обвинительным органом. Нельзя же “серьёзно” относиться к заявлениям глупого “невнушаемого” человека. С клеймом “невнушаемого” обвиняемый переходит от обвинительного органа к суду, где подсудимый продолжает выказывать всякие психические выверты в форме “невнушаемости”. Особенно много “невнушаемых” среди адвокатского сословия. Не является ли подтверждением тому отношение к заявлениям адвокатов со стороны правосудной системы, мизер оправдательных приговоров? В “деле Йукоса” обвиняемому была избрана в качестве меры пресечения подписка о невыезде. Обвинительный орган, торопясь закончить предварительное расследование, своей волей, без формального обращения в суд, запретил обвиняемому ознакомиться более чем с третью томов материалов уголовного дела. Уголовное дело поступило в суд с явным процессуальным пороком. Началось слушание дела в суде. Подсудимый и его адвокат при реагировании на происходящее напоминали суду, что произволом обвинительного органа подсудимому было запрещено ознакомиться с материалами уголовного дела, и этот процессуальный порок не может быть восполнен в судебном процессе никогда. Происходящее для них непонятно. Государственный обвинитель даже в судебном заседании не раскрыл перед стороной защиты обвинение и не пояснял смысл его деяний в судебном заседании. Для стороны обвинения стало очевидным, что с таким процессуальным пороком нельзя быть уверенным в устойчивости обвинительного приговора, тем более что уголовное дело рассматривается в отношении трёх обвиняемых. И государственный обвинитель решает исключить из судебного процесса этого Подсудимого посредством признания его психически неадекватной личностью. Государственный обвинитель заявляет ходатайство о назначении и проведении амбулаторной судебно-психиатрической экспертизы в отношении Подсудимого на том основании, что у стороны обвинения возникло сомнение в способностях Подсудимого правильно понимать происходящее, а поведение Подсудимого в суде имеет окрас сутяжно-кверулянтских тенденций. В качестве обоснования своего ходатайства государственный обвинитель привёл следующие доводы: Подсудимый не может воспринимать те обстоятельства, которые имеют значение для дела; не может высказать своего мнения по простейшим вопросам, которые обсуждаются в судебном заседании; на предложение суда дополнить исследование доказательств затрудняется сформулировать своё собственное мнение; свои ответы на уточняющие вопросы суда мотивировал тем, что он в своё время был ограничен органами предварительного следствия и ему было запрещено знакомиться с материалами уголовного дела; Подсудимый эгоистически сконцентрирован на старых личных обидах в отношении органов предварительного следствия, которые ограничили его в ознакомлении с материалами уголовного дела; Подсудимый фактически не реализовывает свои права продолжить знакомиться с материалами уголовного дела в судебном заседании; запрет органов предварительного следствия знакомиться с материалами уголовного выдуман Подсудимым; утверждение Подсудимого о запрете знакомиться ему с материалами уголовного дела – это позиция стороны защиты от обвинения, скорее всего, она надиктована болезненным состоянием Подсудимого; на стадии предварительного следствия Подсудимый понимал, в чём он обвиняется; ему всё было понятно и разъяснено, и он давал детальные и разумные объяснения. Однако в судебном заседании при представлении стороной обвинения тех же самых документов Подсудимый заявил, что он ничего не понимает, происходящее считает безобразием, просит всё это прекратить и отпустить его домой; причиной, по которой Подсудимый перестал понимать происходящее, служит факт падения его с высоты около года тому назад. По этому факту была проведена проверка органами предварительного следствия и вынесено постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Это был несчастный случай, вследствие которого Подсудимый получил тяжёлую травму. Кроме того, государственный обвинитель сказал, что адвокат Подсудимого в суде заявлял ходатайства, делал замечания, выражал своё отношение, как собственно и все подсудимые в процессе; Третий Подсудимый неоднократно обращал внимание суда на ту ошибку, которая была допущена в обвинительном заключении, анализируя представленные и исследуемые доказательства, а также обращал внимание суда на то, что он не имеет отношения к представленному доказательству. А это достаточно разумная оценка Третьим Подсудимым происходящего в судебном процессе. Государственный обвинитель ходатайствовал поставить перед экспертом вопросы: страдает ли Подсудимый каким-либо психическим расстройством; может ли он осознавать фактический характер своих действий и их общественную опасность, руководить ими в период, вменяемый обвинительным органом, то есть в 0000-000ХХ годы, и в настоящее время. Дополнительно государственный обвинитель попросил обозреть в судебном заседании материалы об отказе в возбуждении уголовного дела по факту причинения Подсудимому телесных повреждений в результате падения с высоты. Сторона защиты расценила это ходатайство как попытку стороны обвинения скрыть нарушения процессуального закона, которые были допущены ею на стадии предварительного следствия.

Адвокаты о ходатайстве государственного обвинителя о назначении судебно-психиатрической экспертизы Подсудимому. Причиной заявленного ходатайства явилось возникшее у государственного обвинителя сомнение в способностях Подсудимого правильно понимать происходящее, поскольку поведение Подсудимого в суде имеет окрас сутяжно-кверулянтских тенденций. Действительно, психиатрическая наука оперирует такими понятиями, как сутяжничество и кверулянтство. Толковый словарь русского языка С.И. Ожегова определяет слово “сутяжничать” как заниматься тяжбами, имея к этому вкус, склонность, интерес. Владимир Иванович Даль в своём Толковом словаре живого великорусского языка слово “сутяжничать” толкует как заводить тяжбы, споры по суду, тягаться, судиться вздорно, придирчиво, стараясь оттягать что-нибудь; а “сутяжник”, по Далю, – это вздорный, неправедный истец, охотник до придирчивых тяжб, исков, тот, кто сутяжничает. Кверулянтство – это мелочно-придирчивая борьба, предпринимаемая психопатическими личностями, против незначительных обид за достижение мнимой справедливости, по силе не достигающая уровня бредового поведения (см.: А.Н. Моховиков. Судебная психиатрия. Учебное пособие. З-е издание, исправленное и дополненное. – Одесса, Юридическая литература, 2004. С. 118). Иначе говоря, кверулянтство есть сутяжничество, а кверулянт – сутяга (см.: В.Я. Гиндикин. Психиатрия для клинических психологов и психотерапевтов. М.: Высшая школа психологии, 2001. С. 260). Понятие сутяжничества в психиатрии употребляется в связи с таким симптомом расстройства мышления, как бредовые идеи. Появление бредовых идей является несомненным признаком психического расстройства и указывает на тяжелое нарушение способности суждения. В психиатрии бредовые идеи разделяются на несколько видов; среди них выделяют бред преследования, который заключается в том, что человек видит себя окружённым врагами, имеющим цель уничтожить, устранить его. Мотивы преследования различны. Своеобразной формой бреда преследования является сутяжный бред, или “паранойя жалобщика” (см.: Г.Р. Колоколов. Судебная психиатрия. Курс лекций. – М.: Издательство “Экзамен”, 2006. С. 87-88; Г.И. Каплан, Б.Дж.Сэдок. Клиническая психиатрия. В 2-х томах. Том 1. – М.: Медицина, 2002. С. 283). Бред или бредовые идеи могут рассматриваться в свою очередь как дополнительная симптоматика шизофрении (см.: А.Н. Моховиков. Судебная психиатрия. Учебное пособие. З-е издание, исправленное и дополненное. – Одесса, Юридическая литература, 2004. С. 52). Однако при бредовых (параноидных) расстройствах бред часто лишён причудливости, характерной для больных шизофренией. При бредовых расстройствах личность остаётся сохранной или претерпевает незначительные изменения в течение длительного времени (Г.И. Каплан, Б. Дж. Сэдок. Клиническая психиатрия. В 2-х томах. Том 1. – М.: Медицина, 2002. С. 273). Шизофрения же есть психическое заболевание, характерной особенностью которой является “расщепление” психики или психической деятельности, раскол между мышлением, эмоциями и поведением. Наиболее важным фундаментальным симптомом шизофрении является расстройство мышления, характеризующееся нарушением ассоциативного процесса, его несостоятельностью. К другим основным симптомам шизофрении относятся: а) аутизм – направленность личности на внутренние переживания, стремление ограничить контакты с окружающими людьми, своеобразным кругом представлений; б) нарушение мышления по структуре, целенаправленности и логической стройности; в) эмоционально-волевые расстройства в виде обеднения и искажения этих проявлений (см.: А.Н. Моховиков. Судебная психиатрия. Учебное пособие. З-е издание, исправленное и дополненное. – Одесса, Юридическая литература, 2004. С. 51; Г.И. Каплан, Б.Дж. Сэдок. Клиническая психиатрия. В 2-х томах. Том 1. – М.: Медицина, 2002. С. 233). Естественно, когда государственный обвинитель заявляет о сомнениях в психическом состоянии человека, а точнее в психическом расстройстве, выражающемся в неспособности Подсудимого правильно понимать происходящее, то необходимо, прежде всего, уяснить вопрос о понятии вменяемости человека. Основополагающим психологическим фундаментом понятия вменяемости является принцип единства сознания и деятельности, который, устраняя разрыв между поведением и сознанием, устраняет его и между нарушениями поведения и сознания, а значит, позволяет понять непосредственно наблюдаемые симптомы нарушения поведения как симптомы нарушения отдельных сторон и качеств сознания (А.А. Ткаченко. Судебная психология. Консультирование адвокатов. Изд. 2-е, доп. и перераб. – М.: Университетская книга, Логос, 2006. С. 239). Иными словами, о сознании человека мы можем судить по действиям, по поведению человека. Восприятие – это психический процесс, при котором ощущения, получаемые от раздражителей внешней и внутренней среды, переводятся в осознанную информацию. Человек познает окружающий мир с помощью органов чувств, которые передают информацию в мозг. В результате происходит процесс осознания, ориентировки в окружающем (Б.В. Шостакович. Основы судебной психиатрии. Учебное пособие для юристов. – М.: Издательский дом ГУ ВШЭ, 2005. С. 20). Государственный обвинитель засомневался именно в способности восприятия Подсудимого, то есть в его способности познавать окружающий мир, переводить свои ощущения в осознанную информацию. Это сомнение государственный обвинитель выразил в суждениях в форме утверждений и предположений. В логике суждение – это форма мышления, представляющая собой сочетание понятий, из которых одно понятие (субъект) определяется и раскрывается через другое понятие (предикат), а утверждение – это мысль, которой доказывают, то есть утверждают что-нибудь; предположение же есть догадка, предварительное соображение. Так, приведённые государственным обвинителем суждения сторона защиты считает ложными, утверждения – ошибочными, а предположения – не имеющими объективных оснований, в силу следующих доводов:

Первое суждение государственного обвинителя. Подсудимый не может воспринимать те обстоятельства, которые имеют значение для уголовного дела. Обращаем внимание, что государственный обвинитель указывает на то, что Подсудимый не воспринимает не обстоятельства вообще, не окружающую действительность, не внешние события, включая поведение других людей, а исключительно те обстоятельства, которые имеют значение для уголовного дела. Таким образом, государственный обвинитель подтверждает, что Подсудимый нормально, правильно, или адекватно, ведёт себя в быту, на работе, в отношениях с адвокатами и так же адекватно воспринимает складывающуюся жизненную обстановку. И только обстоятельства, которые имеют значение для уголовного дела, Подсудимый не воспринимает. Утверждение государственного обвинителя, что Подсудимый не воспринимает только одни, отдельно взятые обстоятельства – ложно. Это утверждение ложно по той причине, что в самом утверждении заложена на настоящий момент времени ложная предпосылка. Ложность предпосылки заключается в том, что государственный обвинитель исходит из предположения, будто стороне защиты, соответственно и Подсудимому, известны все обстоятельства, которые имеют значение для уголовного дела. Однако действительность настоящего судебного процесса иная, не соответствующая предположениям государственного обвинителя: обстоятельства, которые имеют значение для уголовного дела, для стороны защиты, то есть для подсудимых и их защитников, неизвестны. Причины такой неосведомлённости и непонимания у стороны защиты заключаются не столько в том, что на стадии предварительного следствия ознакомление с материалами уголовного дела было прервано, а в том, что восемьсот листов обвинительного заключения не раскрывают обстоятельств деяний, инкриминируемых обвиняемым. Из обвинительного заключения можно только запомнить, что подсудимые обвиняются в совершении преступлений, предусмотренных двумя статьями Уголовного кодекса России, и догадаться, что их обвиняют в хищении то ли двухсот, то ли четырёхсот миллиардов рублей и в легализации где-то около двухсот миллиардов рублей. Остальное же содержание обвинительного заключения не поддается осмыслению и пониманию, потому что в нём не содержится изложения объективной стороны названных составов преступлений, то есть действительных деяний обвиняемых, которые сторона обвинения считает преступными, и почему эти деяния преступны. Те факты, которые сторона обвинения приводит в обвинительном заключении в качестве доказательств совершённых преступлений, противоречат правилам формальной логики по доказыванию. Профессиональные участники стороны защиты, конечно, осведомлены о том, в чём состоит доказывание и какие обстоятельства, подлежат доказыванию. И первое, что подлежит доказыванию, – это событие преступления. Ознакомившись с обвинительным заключением, мы не обнаружили события преступления. Даже напротив, мы сделали умозаключение, что никакого события преступления не было. Соответственно, если отсутствует событие преступления, то выяснение иных подлежащих доказыванию обстоятельств не требуется. Однако государственный обвинитель придерживается другого мнения и считает, что подсудимые совершили вменяемые им преступления, и для подтверждения этого мнения вызывает в суд для допроса свидетелей и представляет различные документы. При этом государственный обвинитель ни разу не пояснил, какое обстоятельство, имеющее значение для дела и подлежащее доказыванию, он хочет доказать показаниями свидетеля или тем или иным документом. Поскольку государственный обвинитель ни разу не пояснил, какое обстоятельство он доказывает тем или иным представляемым документом или показаниями свидетеля, то есть доказательством чего является это доказательство, и какое отношение к уголовному делу имеют представляемые им документы и содержащиеся в них сведения, то сторона защиты не может полноправно и полноценно участвовать именно в исследовании представляемых “доказательств”. Ибо смысловое назначение этих “доказательств” скрыто от стороны защиты. Следовательно, никто из участников стороны защиты, а не только Подсудимый, не может воспринимать те обстоятельства, которые имеют значение для уголовного дела, по причине неосведомлённости о них на настоящий момент судебного следствия. Несмотря на противодействие государственного обвинителя, сторона защиты пытается выяснить эти обстоятельства посредством внимательного выслушивания свидетельских показаний и вдумчивого выслушивания и прочтения представляемых государственным обвинителем документов.

Второе суждение государственного обвинителя. Подсудимый не может высказать своего мнения по простейшим вопросам, которые обсуждаются в судебном заседании. Это суждение неправильно ни по юридической, ни по нравственной сути. В судебном процессе не бывает ни простейших, ни сложнейших вопросов, поскольку от каждого вопроса и ответа на него зависят судьба и жизнь человека. Касательно же всякого подсудимого ещё в 1912 году приват-доцент Московского университета Сергей Иванович Викторский писал, что подсудимый не в состоянии сам оценить всего значения фактической и юридической стороны своего деяния и передать об этом надлежащим образом суду (см.: Викторский С.И. Русский уголовный процесс. – М.: Юридическое бюро “Городец”, 1997). При этом государственный обвинитель своё суждение о “простейших вопросах” поясняет тремя утверждениями. Первое из них гласит, что Подсудимый на предложение суда дополнить исследование доказательств затрудняется сформулировать своё собственное мнение. Это утверждение государственного обвинителя не соответствует действительности по той причине, что не только Подсудимый, но и никто из участников стороны защиты не мог “дополнять” зачитываемые вслух государственным обвинителем документы. Такая неспособность вызвана тем, что ни один из участников стороны защиты не понимает логического смысла озвучивания государственным обвинителем сведений из материалов уголовного дела под видом представления доказательств, какое отношение эти сведения имеют к делу и какие обстоятельства они доказывают. Сторона защиты считает, что если какие-то сведения не относятся к делу и не доказывают обстоятельств, имеющих значения для дела, то такие сведения нельзя отнести к категории судебных доказательств. Это не подлежит исследованию в суде. Поэтому упрек в затруднении сформулировать собственное мнение по дополнению “исследования доказательств” должен быть обращен к каждому участнику стороны защиты. Второе утверждение государственного обвинителя гласит, что Подсудимый на простейший вопрос, имеются ли у него какие-либо ходатайства, попросил отпустить его домой. Не вдаваясь в подтекст, скрытый смысл такого утверждения, обращаем внимание только на буквальные, прямые слова утверждения. Касательно вопроса, желает ли он заявить ходатайство, был получен отрицательный ответ, то есть Подсудимый не пожелал заявлять ходатайство. Никто из участников стороны защиты также не пожелал заявлять ходатайств. Заявление государственного обвинителя, что Подсудимый попросил отпустить его домой, требует, прежде всего, проверки посредством изучения соответствующего протокола судебного заседания. Но даже если такая просьба действительно поступила от Подсудимого и не была отражена в протоколе судебного заседания, то эта просьба никоим образом не отличалась от подобных просьб защитников подсудимых. В дни проведения судебных заседаний стояла тридцатиградусная жара, в зале судебных заседаний было жарко и душно, а окна не всегда представлялось возможным держать открытыми по причине доносившегося с улицы от проезжающих автомобилей шума, мешающего нормальному процессу судоговорения. Поэтому адвокаты часто просили отложить судебное заседание по причине жаркой погоды, с чем соглашался и государственный обвинитель. А вопрос о том, куда каждый шёл после судебного заседания, домой или куда-либо ещё, не может быть даже поводом для подозрения в психическом расстройстве. Подсудимый мог ехать домой, на работу или иное место, но не далее границы города, поскольку ему избрана мера пресечения в виде подписки о невыезде. Третье утверждение государственного обвинителя гласит, что Подсудимый свои ответы на уточняющие вопросы суда мотивировал тем, что он в своё время был ограничен органами предварительного следствия и ему было запрещено знакомиться с материалами уголовного дела. В этой мотивировке Подсудимый не одинок и не оригинален. Были также ограничены в ознакомлении с материалами уголовного дела и другие участника процесса. И если человеку не известны какие-либо данные (сведения), хотя бы по причине неознакомления с ними, то он должен заявить о них прямо и правдиво, а не излагать свои предположения или утверждать что-либо, не соответствующее действительности, только затем, чтобы у этого человека не заподозрили психического расстройства.

Третье суждение государственного обвинителя. Подсудимый эгоистически сконцентрирован на старых личных обидах в отношении органов предварительного следствия, которые ограничили его в ознакомлении с материалами уголовного дела. Это суждение неверно, потому что в нём неадекватно отражено состояние и положение человека, обвиняемого в двух тяжких преступлениях. Это суждение несправедливо к Подсудимому, к человеку, которого обвиняют в преступлениях, которые, он, по его убеждению, не совершал; к человеку, который не понимает, в чём его вина, за что он переносит такие страдания и муки. И само по себе лишение права обвиняемого на ознакомление с материалами уголовного дела по окончании предварительного расследования не имеет существенного значения по сравнению с тем обвинением, которое выдвинуто против него. Человека обвиняют в совершении неведомых ему преступлений и при этом считают его эгоистом, потому что он обиделся на органы предварительного следствия, которые как раз и обвинили его в совершении двух преступлений. Эгоизм – это себялюбие, предпочтение своих личных интересов интересам общественным и интересам других людей; это пренебрежение к интересам общества и окружающих. Получается, что государственный обвинитель считает, что человек должен любить тех людей, которые обвиняют его в совершении неведомых ему двух преступлений. А если он не возлюбил своих обвинителей, то это непременно признак психического расстройства. В таком случае все подсудимые и их адвокаты, по крайней мере в этом судебном процессе, страдают психическим расстройством. В то же время государственный обвинитель считает, что Подсудимый именно обиделся на органы предварительного следствия. Употребляя слово “обида”, которое означает несправедливое причинение огорчения, оскорбления, а также вызванное этим чувство (см.: Толковый словарь русского языка С.И. Ожегова), государственный обвинитель, по сути, подтверждает несправедливость действий стороны обвинения по отношению к Подсудимому. Но, несмотря на это, государственный обвинитель хочет, чтобы Подсудимый не был эгоистом, а пострадал ради общественных интересов, как их представляет себе государственный обвинитель. Однако сторона защиты считает, что в данном случае общественные интересы понимаются ложно.

Четвёртое суждение государственного обвинителя. Подсудимый фактически не реализовывает свои права на продолжение ознакомления с материалами уголовного дела в судебном заседании. Это суждение ложно по самой своей сути. Оно не соответствует объективной действительности. Государственный обвинитель заявляет, что Подсудимый не знакомится с материалами уголовного дела в судебном заседании. Это неверно. Подсудимый, как и все другие участники стороны защиты, знакомится с материалами уголовного дела именно и только в судебном заседании. Так, все, в том числе и Подсудимый, заслушивают показания свидетелей и сведения, содержащиеся в представляемых государственным обвинителем документах. Но одного такого ознакомления недостаточно для стороны защиты, ей надо ещё и понимать процессуальное, доказательственное назначение оглашаемых в судебном заседании сведений. Однако государственный обвинитель препятствует такому пониманию отказом пояснить суду, что он доказывает теми или иными сведениями. При этом следует указать, что право обвиняемого на ознакомление с материалами уголовного дела по окончании предварительного расследования, после которого он может подать ходатайства и заявления, в частности, по дополнению материалов уголовного дела и вызову в судебное заседание свидетелей, не равно праву участника процесса знакомиться с материалами уголовного дела в ходе судебного заседания. Нельзя одно право заменить другим правом. Если бы такое было возможно, то стадией ознакомления с материалами уголовного дела по окончании предварительного следствия можно было бы пренебрегать. Ведь в судебном заседании и так все доказательства будут исследоваться.

Пятое суждение государственного обвинителя. Подсудимый выдумал запрет органов предварительного следствия знакомиться с материалами уголовного дела. Это суждение государственного обвинителя ложно, потому что не соответствует действительности. Подсудимый, находящийся под подпиской о невыезде, в нарушение установленных процессуальным законом норм был ограничен руководителем следственной группы в ознакомлении с материалами уголовного дела по окончании предварительного расследования, о чём было вынесено постановление, и дело было следователем направлено в суд. Суд принял уголовное дело к своему рассмотрению, поскольку посчитал, что права обвиняемого на защиту не нарушены. Таким образом, государственный обвинитель известный и установленный факт запрета ознакомиться со всеми материалами уголовного дела по окончании предварительного расследования выдаёт за фантазии Подсудимого, свидетельствующие о психическом нездоровье Подсудимого. Само же суждение государственного обвинителя строится на ложных предпосылках. Подсудимый напряженно и постоянно знакомился с материалами уголовного дела. Он делал это в выходные и праздничные дни именно в здании обвинительного органа. Это можно подтвердить пропусками в здание обвинительного органа. За отведённый обвинительным органом период Подсудимый знакомился в день более чем с двумястами листами материалов уголовного дела, делая при этом выписки из них. Сам государственный обвинитель при изложении обвинения оказался способным прочитывать только по 20 листов в час уже знакомого ему текста из обвинительного заключения. При этом государственный обвинитель не делал никаких выписок или письменных заметок, а только лишь читал. При такой скорости чтения государственный обвинитель мог за восемь часов прочитать не более 160 листов в день (20 х 8 = 160). А Подсудимый прочитывал более двухсот листов в день и при этом ещё обдумывал прочитанное, делал из них выписки. Подсудимый знакомился с материалами дела на грани человеческих возможностей, что при определенных условиях может быть сравнимо с пыткой. Государственный обвинитель же посчитал, что такая скорость ознакомления, которая не по силам самому государственному обвинителю, есть явное затягивание ознакомления. Таким образом, Подсудимый подошёл к ознакомлению с материалами дела добросовестно и ответственно, разумно полагая, что пренебрежение ознакомлением может отрицательно отразиться на его дальнейшей судьбе. Поскольку главный тезис государственного обвинителя – это психическое расстройство Подсудимого, то надо полагать, если следовать логике государственного обвинителя, что если бы Подсудимый без фактического ознакомления с материалами дела подписал бы протокол об ознакомлении, то есть отнесся к своей судьбе и жизни безразлично, то это свидетельствовало бы о его психическом здоровье. А если человек хочет знать, в чём он обвиняется, всячески стремится к этому, приглашает в помощь адвоката, то это вызывает сомнение в его психическом здоровье. В таком случае вся сторона защиты страдает психическим расстройством. Но сторона защиты не считает, что именно она страдает психическими расстройствами.

Шестое суждение государственного обвинителя. Утверждение Подсудимого о запрете знакомиться ему с материалами уголовного дела – это позиция защиты от обвинения, а адвокат связан позицией своего подзащитного. Позиция Подсудимого, скорее всего, надиктована его болезненным состоянием. Тезис этого суждения государственного обвинителя – болезненное состояние Подсудимого, а аргумент, которым доказывается этот тезис, – его позиция защиты от обвинения. Этот аргумент ложен по следующим причинам. Во-первых, если обвиняемый способен оценить окружающую действительность, понять угрожающую ему опасность и, руководствуясь чувством самосохранения, принимать меры и использовать доступные средства для своей безопасности или, по крайней мере, уменьшения грозящего ему вреда, то действия такого человека можно расценить только как разумные, адекватные. Но у государственного обвинителя другое воззрение на общепринятое поведение людей. Он считает, что если человек не идёт на заклание, то есть на гибель, на мучение, то такой человек пребывает в состоянии психического расстройства. Если верно такое утверждение государственного обвинителя, то все, по крайней мере, участвующие в судебном процессе, находятся в болезненном состоянии. Но это не так. Психологическая и психиатрическая науки как раз доказывают иное: человек, лишенный чувства самосохранения, находится в состоянии психического расстройства, без чувства самосохранения человечество не смогло бы существовать. Это общеизвестный факт, который не требует дополнительных доказательств. Во-вторых, государственный обвинитель в своём суждении неправильно для государственного обвинителя употребил понятие “позиция”. Согласно методическим указаниям НИИ проблем укрепления законности и правопорядка при Генеральной прокуратуре Российской Федерации позиция государственного обвинителя по уголовному делу – это его отношение к предъявленному подсудимому обвинению, отстаиваемое мнение о доказанности, законности и обоснованности обвинения, виновности или невиновности обвиняемого, а также по другим решаемым судом вопросам; позиция государственного обвинителя по уголовному делу включает и психологический компонент – внутреннюю убежденность в правильности и справедливости отстаиваемой позиции, в её соответствии требованиям закона, а также непосредственно исследованным в суде доказательствам и обстоятельствам дела (см.: Судебная речь государственного обвинителя. Методическое пособие. – М.: НИИ проблем укрепления законности и правопорядка при Генеральной прокуратуре РФ, 2003. С. 14). Применяя указанное определение понятия “позиция” к стороне защиты, заявляем, что отношение к предъявленному обвинению у стороны защиты одно – события преступления не было, подсудимые преступлений не совершали. Если указанная позиция защиты есть симптом психического нездоровья, то всех участников стороны защиты, включая адвокатов, надо предать в руки психиатров.

Седьмое суждение государственного обвинителя. Адвокаты и все подсудимые, кроме Подсудимого, в суде заявляли ходатайства, делали замечания, выражали своё отношение. Это суждение не соответствует действительности. Для подтверждения его ложности достаточно просмотреть протоколы судебных заседаний. Все участники стороны защиты, включая и Подсудимого, деятельно выражают своё отношение к происходящему в судебном заседании, потому что им важно понять, в чём заключается объективная сторона деяний, которые инкриминирует подсудимым сторона обвинения. Естественно, что именно адвокаты проявляют наибольшую активность в попытке раскрыть тайну объективной стороны деяния, потому что они профессионально подготовлены к такому исследованию. Также государственный обвинитель указал, что адвокат Подсудимого в суде заявлял ходатайства, делал замечания, выражал своё отношение. Действительно, этот адвокат совершал такие действия в судебном заседании, даже задавал вопросы свидетелям. Но делалось это исключительно для выяснения действительных событий, имевших место в 0000-00ХХ годах. Ему хотелось узнать от других людей (свидетелей), что же на самом деле происходило в эти годы, чем занимались в эти годы подсудимые. Может быть, подсудимые совершили какие-либо правонарушения в те годы? Но допрос свидетелей и государственным обвинителем, и адвокатами не показал, что были совершены какие-либо правонарушения. Адвокаты должны задавать вопросы свидетелям хотя бы для выяснения событий, участниками которых были или могли быть подсудимые, но самим подсудимым незачем узнавать от посторонних людей о событиях, участниками которых были сами подсудимые. Вот если бы человек спрашивал у других о событиях, участником которых он был сам, то тогда можно было бы засомневаться в его психическом состоянии и выяснить, по какой причине он не помнит того, участником чего был он сам, связано ли это со свойствами обычной человеческой памяти или болезненным состоянием, например, по причине сильного алкогольного опьянения. Поведению Подсудимого государственный обвинитель противопоставляет, в частности, поведение Третьего Подсудимого. Государственный обвинитель указывает: Третий Подсудимый неоднократно обращал внимание суда на ту ошибку, которая была допущена в обвинительном заключении, анализируя представленные и исследуемые доказательства; обращал внимание суда на то, что он не имеет отношения к представленному доказательству; а это оценка, но достаточно разумная оценка; позиция Третьего Подсудимого ясна. Такое противопоставление недопустимо с моральной точки зрения. В то же время оно недопустимо и с точки зрения логики, правил доказывания. Во-первых, из суждения государственного обвинителя получается, что если в отношении Третьего Подсудимого допущена стороной обвинения ошибка и он на эту ошибку указал, а в отношении [Первого] Подсудимого такая ошибка не допущена и, следовательно, он не указал на неё, то психическое состояние [Первого] Подсудимого должно вызывать сомнение. В таком случае, для сохранения здоровья [Первого] Подсудимого, нужно чтобы сторона обвинения допустила в отношении [Первого] Подсудимого ту же ошибку, которую она допустила в отношение Третьего Подсудимого. Тогда они оба, по версии государственного обвинителя, будут давать достаточно разумные для государственного обвинителя оценки. Во-вторых, по логике государственного обвинителя получается, что если Третий Подсудимый указал только на одну ошибку, которая была допущена в обвинительном заключении, то всё остальное содержание обвинительного заключения Третий Подсудимый считает правильным и разумным. Однако такое предположение неверно. Сторона защиты считает всё обвинительное заключение сплошной ошибкой. И позиция у всех подсудимых, включая Третьего Подсудимого, одна – события преступления не было, подсудимые преступлений не совершали ни в группе, ни по одиночке.

Восьмое суждение государственного обвинителя. На стадии предварительного следствия Подсудимый понимал, в чём он обвиняется, а в судебном заседании он заявляет, что ничего не понимает. Как аргумент своего утверждения государственный обвинитель приводит протокол допроса Подсудимого на предварительном следствии, когда Подсудимому были заданы вопросы по выпискам из банковских счетов коммерческой организации, на которые он был в состоянии отвечать; однако в судебном заседании при представлении стороной обвинения тех же документов, Подсудимый заявил, что он ничего не понимает, происходящее считает безобразием и просит всё это прекратить. Это суждение государственного обвинителя порочно с процессуально-правовой точки зрения и является следствием смешения назначения стадий уголовного процесса, а именно – стадии предварительного следствия и стадии судебного следствия. На стадии предварительного расследования следователь производит собирание доказательств для установления наличия или отсутствия обстоятельств, подлежащих доказыванию при производстве по уголовному делу. Одним из допустимых доказательств являются показания обвиняемого, которые оформляются протоколом допроса. Цель допроса – вопросы, которые необходимо задать обвиняемому, их процессуальное назначение, могут быть известны только следователю, но не обвиняемому и его защитнику. Показания обвиняемого становятся доказательством по уголовному делу после составления протокола допроса. Какое именно обстоятельство доказывает сторона обвинения с помощью показаний обвиняемого, обвиняемый узнает только по окончании предварительного расследования, получив и ознакомившись с обвинительным заключением. На стадии предварительного следствия у Подсудимого спрашивали только о его деятельности как директора коммерческой организации. Он о такой деятельности рассказал. Всё это отражено в протоколе допроса. Никакой оценки своим показаниям как доказательствам он не давал и давать не мог. На стадии судебного следствия представляются суду и исследуются доказательства, собранные на предварительном следствии. Сторона обвинения представляет доказательства для доказывания обстоятельств, имеющих значение для дела, в числе таких доказательств могут быть и показания обвиняемого, данные им на предварительном следствии. На этой стадии обвиняемый может высказать своё отношение к представляемому доказательству. И если он не понимает их доказательственного значения, то он не должен в угоду государственному обвинителю заявлять, что он понимает. Поэтому нельзя сопоставлять обвиняемого как источник получения сведений (доказательств) и отношение обвиняемого к доказательствам. Это совершенно несопоставимые понятия и действия. На стадии предварительного следствия адвокатам были понятны содержание предъявляемых обвиняемым документов и смысл задаваемых вопросов. Но когда эти же документы предъявляются в судебном заседании как доказательства, то стороне защиты уже непонятно их доказательственное значение. Государственный обвинитель ни разу не пояснил, что он доказывает содержанием того или иного документа или показаниями свидетелей. Если следовать умозаключениям государственного обвинителя, то у всех участников стороны защиты, а не только у Подсудимого, произошло на стадии судебного следствия психическое расстройство. Хотя для излечения такого расстройства сторона защиты указывает простой способ: государственный обвинитель должен пояснить, какое обстоятельство он доказывает представляемым доказательством, а не стремиться отправить сторону защиты на психиатрическую экспертизу.

Девятое суждение государственного обвинителя. Подсудимый перестал понимать происходящее, причиной чему, безусловно, может служить факт падения с высоты. Поскольку приведённые доводы показывают, что поведение Подсудимого в судебном заседании ничем не отличается от поведения иных участников стороны защиты, то напоминание о факте падения Подсудимого около года назад, является лишь поводом, чтобы поставить перед судом вопрос о психической полноценности человека. Обращаем внимание на то, что для государственного обвинителя причиной психического расстройства Подсудимого “безусловно”, то есть без всяких условий и сомнений, является падение с высоты. Хотя за этим категорическим утверждением у государственного обвинителя тут же следует предположение “может”, что противоречит утверждению “безусловно”. Государственный обвинитель зачем-то нам поведал, что по факту падения была проведена проверка органами предварительного следствия и вынесено постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Это был несчастный случай, заключает государственный обвинитель. Но до настоящего момента никто из адвокатов не сомневался, что это несчастный случай. Если государственный обвинитель сомневается в этом, то у него есть служебные возможности это опровергнуть и установить, действительно ли Подсудимый сам упал с высоты или кто-то это сделал преднамеренно, а Подсудимый скрывает это, потому что опасается за свою жизнь. Не исключено, поскольку Подсудимый и в момент падения, и во время судебного процесса находится под государственной защитой, что у государственного обвинителя возникли сомнения, а могло ли при таких условиях произойти случайное падение. При этом надо заметить, что не находятся в причинной связи причина падения с высоты (несчастный случай или чьи-то насильственные преступные действия) и наступившие для физического здоровья человека последствия. При этом не исключено, что для психических последствий причина падения может иметь значение. Однако факт падения с высоты Подсудимого не является предметом исследования в судебном процессе, поэтому не нужно обозревать материалы, касающиеся проверок этого факта. Если государственный обвинитель имеет намерение придать как-то публичной огласке эти материалы, то для этого у него есть иные средства, например, путём обращения в средства массовой информации.

Прибавление адвокатов о ходатайстве государственного обвинителя о назначении судебно-психиатрической экспертизы Подсудимому. На протяжении всего процесса никто не видел, чтобы Подсудимый придирчиво спорил с кем-либо или предъявлял какие-либо иски в борьбе за достижение мнимой справедливости. А именно такие действия психиатрия определяет как сутяжничество или кверулянтство. Заявления Подсудимого о том, что руководитель следственной группы запретил ему знакомиться с материалами уголовного дела, соответствует объективной реальности, а не является борьбой за мнимую справедливость. Установленное законом право обвиняемого ознакомиться со всеми материалами уголовного дела после окончания предварительного следствия не может являться ни сутяжничеством, ни кверулянтством. Отсутствие физических возможностей у Подсудимого осмысленно прочитывать в день полтысячи листов текста, как того требовал руководитель следственной группы, не свидетельствует о наличии у Подсудимого психических расстройств. Желание знать, в чём состоит преступность деяний, совершённых Подсудимым в период, когда он руководил коммерческой организацией, не свидетельствует о наличии у него психических расстройств. Таким образом, государственный обвинитель использует предоставленное законом право заявлять ходатайства с целью скрыть нарушения уголовно-процессуального закона, допущенные руководителем следственной группы, запретившим Подсудимому знакомиться с материалами уголовного дела.

Добавление адвокатов о ходатайстве государственного обвинителя о назначении судебно-психиатрической экспертизы Подсудимому. Как видно из протокола судебного заседания, прокурор предложил поставить перед экспертами следующие вопросы: страдает ли Подсудимый каким-либо психическим расстройством; мог ли он осознавать фактический характер своих действий и общественную опасность, руководить ими в период вменяемый следствием с 0000 по 00ХХ годы и в настоящее время. Также из протокола следует, что прокурор просил обозреть в судебном заседании материалы об отказе в возбуждении уголовного дела по факту причинения Подсудимому телесных повреждений. Обязанность государственного обвинителя – разъяснить обвиняемому суть обвинения, если обвиняемый заявляет, что обвинение ему непонятно. Поскольку обвинение непонятно, то обвиняемый не может выразить своего отношения и к предъявленному обвинению. Возможно, обвиняемый смог бы выразить своё отношение к обвинению, если бы прокурор дал пояснения по обвинению. Другие подсудимые также заявили, что им тоже непонятно обвинение. Конечно, государственный обвинитель может заявить, что в уголовно-процессуальном кодексе не записана такая обязанность, как разъяснять обвиняемому суть обвинения. Но в уголовно-процессуальном кодексе не написано также, что при доказывании нужно руководствоваться законами формальной логики, потому что к кодексу не приложен учебник логики. Но это не значит, что такими законами можно не пользоваться. Сторона защиты законами логики пользуется. Вопрос в том, что в судебном процессе почти ничего не понятно. Адвокаты и подсудимые постоянно заявляют, что им непонятно обвинение. Непонятно, для чего прокурор читает свидетельства о регистрации коммерческих организаций, уставы и учредительные договоры организаций, договоры между организациями, платежные поручения, выписки из банковских счетов организаций и т.д., и т.п. Кроме прокурора все участники процесса воспринимают все зачитанные бумаги как документы, которые присущи нормальной хозяйственной деятельности организаций. Адвокаты постоянно обращают внимание, просят прокурора, чтобы он именно представлял документы как доказательства обстоятельства, требующего доказывания. Прокурор ни разу не объяснил и не пояснил зачитываемые документы. Прокурор не объясняет участникам процесса, чтo доказывают зачитанные им бумаги из материалов уголовного дела; доказывают ли они объективную сторону преступления или субъективную; почему он считает эти бумаги относимыми и допустимыми доказательствами и т.д. Поэтому ни подсудимые, ни их адвокаты ничего не понимают. Ранее никто из участников процесса ни на предварительном следствии, ни на предварительном слушании не ставил под сомнение психическое состояние Подсудимого. У самого Подсудимого жалоб на расстройство психической деятельности никогда не было. В судебном заседании Подсудимый просил открыть окно, так как было жарко. Других жалоб у него не было. Но всем в эти дни было жарко, и мы просили раньше закончить слушание, чтобы пойти домой. Поэтому ни у одного участника процесса, кроме прокурора, нет оснований сомневаться в психическом состоянии Подсудимого. А вот действия прокурора, заявляющего подобные надуманные ходатайства, ставят под сомнение факт его самостоятельности и незаинтересованности. В самом ходатайстве прокурора содержится противоречие. Если Подсудимый психически нездоров, то его утверждения по тем или иным вопросам нельзя опровергать, так как утверждения больного человека неадекватны действительности, не отражают восприятие действительности так, как это присуще здоровым людям. Тем не менее, прокурор при разъяснении мотивов и причин своего ходатайства пытается опровергнуть высказывание Подсудимого, которые он якобы делал в разных судебных заседаниях. Если здоровый человек вступает в дискуссию, в спор с заведомо для него больным человеком, это наводит на мысль о необходимости проверки состояния этого человека. Никто из участников процесса не ознакомился со всеми материалами дела в полном объёме. Это можно спросить у самих участников или прочитать протоколы ознакомления и сравнить их с фактическим количеством томов уголовного дела. И это было невозможно сделать за то время, которое обвинительный орган отвел на ознакомление. Видим, что прокурор, участвующий в судебном процессе, читает примерно по 20–30 листов в час. Это только читает. Разъяснить читаемое прокурор ни разу не смог, сколько его сторона защиты не просила. А ознакомление с материалами дела – это не только чтение, но и осмысление прочитанного, необходимое для подготовки ходатайств. Сторона защиты стремится познать все материалы дела и пытается разобраться во всех вопросах предъявленного обвинения в судебном процессе. Но ни в одном судебном заседании прокурор не объяснил, какое деяние совершили подсудимые и какой состав преступления содержится в этом деянии, какими доказательствами подтверждается событие преступления, какие обстоятельства указывают на вину подсудимых. Поэтому создалось впечатление, что прокурор сам не знает этого. Из обвинительного заключения ничего вразумительного и мотивированного сторона защиты также не узнала. Если следовать логике заявленного прокурором ходатайства, получается, если адвокатам ничего не понятно, их подзащитным ничего не понятно, то у них всех душевное расстройство.

О заявлении Второго подсудимого касательно ходатайства государственного обвинителя о назначении судебно-психиатрической экспертизы Подсудимому. Второй подсудимый не остался безучастным к заявленному ходатайству и расценил ходатайство государственного обвинителя как оскорбление. Второй подсудимый заявил, что на протяжении судебного процесса поведение государственного обвинителя вызывает у него сомнения в его способности понимать происходящее, воспринимать те обстоятельства, которые имеют значение для дела. На предложение стороны защиты объяснить принадлежность предъявляемых материалов уголовного дела к тем или иным обстоятельствам государственный обвинитель ничего внятного или понятного окружающим произнести не может, объясняя происходящее тем, что все доказательства приведены в предъявленном обвинительном заключении. Однако данное обвинительное заключение, содержащее значительное количество ошибок и ложных выводов, вступает в противоречие с предъявленными государственным обвинителем материалами. Данное обстоятельство естественно вызывает у государственного обвинителя чувство неудовлетворенности происходящим. Это эгоистическая концентрация на старых личных обидах в отношении к стороне защиты, сделал вывод Второй подсудимый. Делая упор на то, что Подсудимый не реализует своё право на ознакомление с материалами уголовного дела в ходе судебного разбирательства, государственный обвинитель, видимо, забывает о том, что обвинительный орган незаконно своим решением ограничил его в праве на защиту. Теперь, пытаясь создать видимость законности происходящего, государственный обвинитель хочет вызвать недоверие суда к заявлениям, которые делают подсудимые и адвокаты, к выступлениям свидетелей обвинения, которые подтверждают отсутствие события преступления. Второй подсудимый сказал, что происходящее в зале имеет окрас сутяжно-кверулянтских тенденций. Далее второй подсудимый напомнил, что по представлению обвинительного органа, он также был ограничен во времени ознакомления с материалами уголовного дела. Увеличив скорость прочтения с 300 до 350 листов в день, по выражению обвинительного органа он [Второй подсудимый] явно стал затягивать ознакомление с материалами уголовного дела. Не давая возможности изучить около 50 томов уголовного дела, обвинительный орган, не дожидаясь решения суда кассационной инстанции, направил материалы уголовного дела в суд, тем самым лишив суд кассационной инстанции самой возможности пересмотреть решение об установлении срока для ознакомления с материалами уголовного дела. Предъявив обвинительное заключение, непонятное не только ему, но и другим участникам судебного процесса, включая защитников, государственный обвинитель создаёт иллюзию рассмотрения уголовного дела, видимо, также не понимая предоставленных материалов уголовного дела, так как даже не пытается объяснить, чтo доказывают предъявленные документы или “свидетели обвинения”. Ходатайствуя о назначении судебно-психиатрической экспертизы в отношении Подсудимого, государственный обвинитель бросает тем самым и тень в адрес него [Второго подсудимого], так как в отношении него [Второго подсудимого] также можно назначить судебно-психиатрическую экспертизу на основании того, что в результате обострения хронической болезни у него появились очень сильные боли. С такой же мотивировкой можно назначить экспертизу любому участнику судебного процесса. Второй подсудимый посчитал, что заявленное ходатайство государственного обвинителя оскорбляет его [Второго подсудимого] человеческое достоинство, нарушает его право на защиту, создаёт опасный прецедент в рассмотрении так называемых экономических уголовных дел.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. “ДЕЛО ЙУКОСА” И НИСХОЖДЕНИЕ АДВОКАТОВ В БЕЗДНЫ ПРАВОСУДИЯ

Раздел XI. Ложная состязательность судебных прений и банкротство адвокатуры

Присяжный поверенный Михаил Григорьевич Гребенщиков на заре российской адвокатуры обронил фразу: “Центр тяжести всякого процесса лежит не в прениях сторон, а в судебных доказательствах” (Журнал Гражданского и уголовного права. 1886, кн. 5. – Библиотека юридических редкостей адвоката А.В. Полякова (электронная). 2007 г..). Но она так и осталась фразой. Высказанная идея не получила сколько-нибудь заметного развития. Напротив, судебным речам посвящена огромная литература. Складывается такое впечатление, что венец профессиональной деятельности прокурора и адвоката в судебном процессе – это речь. Все пишущие на тему адвокатской техники указывают на роль ораторского искусства для адвоката, особенно касательно защитительной речи, отмечают различные приёмы речи. Хотя очевидно, что вообще любая речь, а не только речь адвоката, должна быть понятна, логична, выразительна, образна, лаконична и так далее. Однако и государственному обвинению не чужды исследования судебного ораторского искусства. Научно-исследовательским институтом проблем укрепления законности и правопорядка при Генеральной прокуратуре Российской Федерации было подготовлено и опубликовано методическое пособие под названием “Судебная речь государственного обвинителя” (Судебная речь государственного обвинителя. Методическое пособие. – М., 2003. С. 247.). В анонсе к изданию сказано, что Пособие подготовлено в целях оказания прокурорам методической помощи в овладении знаниями и навыками, необходимыми для поддержания государственного обвинения в суде без участия присяжных заседателей, для подготовки и произнесения качественной, убедительной по содержанию и форме судебной речи. Пособие состоит из предисловия и двух разделов. Первый раздел посвящён методике подготовки и произнесения государственным обвинителем судебной речи. Второй раздел состоит собственно из речей государственных обвинителей на судебных процессах последнего времени. В первом (методическом) разделе говорится обо всём: и о характеристике судебной речи государственного обвинителя, её цели и задаче; и об изучении материалов уголовного дела; и об определении позиции по уголовному делу; и о структуре, содержании и форме обвинительной речи; и даже о культуре речи государственного обвинителя. Составители Пособия полагают, что на этом этапе судопроизводства прокурор имеет возможность чётко и ясно изложить свою процессуальную позицию по конкретному делу, которая в ходе судебного следствия могла проявляться лишь косвенно – через постановку вопросов, заявление ходатайств (С. 6 Пособия). То есть получается, что до речи прокурора все, включая суд, были в неведении о “позиции прокурора”? Зачем же тогда нужно изложение обвинения в начале судебного следствия и самоё представление доказательств, которое порой длится по нескольку месяцев? Для тренировки голосовых связок при чтении вслух разных текстов, которые (голосовые связки) понадобятся при произнесении речи? Пособие учит, что, “оценивая с позиции обвинения исследованные в суде конкретные факты, обстоятельства и доказательства, отвергая всё недостоверное и сомнительное, прокурор своей судебной речью помогает суду установить истину, принять правильное, законное, обоснованное и справедливое решение” (С. 6 Пособия). А разве всё сомнительное и недостоверное не должно было исчезнуть или разрешиться на стадии представления доказательств, то есть собственно при доказывании фактов и обстоятельств? К речи, как завершающему штриху судебного следствия, стороны должны подойти без всяких сомнений. Если у кого-то и могут оставаться сомнения, так это только у суда. В частности, Пособие рекомендует прокурору правильно определять объём и аргументацию доказательственной базы обвинения (С. 7 Пособия). Позвольте, так в речи будет изложен не весь “объём” доказательственной базы, а только избранная “аргументация”? Тогда зачем нужно было в течение нескольких месяцев читать вслух разные тексты под видом представления доказательств, если только о нескольких документах будет вскользь упомянуто в речи, пусть даже в многочасовой? Получается, что на стадии представления доказательств никто ничего не доказывал, то есть не демонстрировал доказательства, а в прениях ограничились логико-эмоциональным изречением о добре и зле. Тогда это не доказывание, а намёк судье. Пособие напоминает, что произнесение обвинительной речи – дело творческое, оно не терпит шаблона, предполагает умение самостоятельно мыслить, выбирать правильную процессуальную позицию по уголовному делу на основании тщательного и добросовестного изучения его материалов, аргументировать и отстаивать её с использованием разнообразных логических и ораторских приемов (С. 7 Пособия). Вот именно, что речь – дело творческое, в котором ораторские приёмы первичны, а логические операции вторичны. Логические приёмы носят подчинённый характер в речи, они сами есть всего лишь обрамление ораторского искусства. В то время как в доказывании, при представлении доказательств, всему искусственному не должно быть места. Никакого “творчества” в доказывании, доказывание – это сухое, суровое ремесло, подчинённое естественным законам логики. И результаты логики не зависят ни от “правильно” выбранной позиции, ни от эмоционально-психологического воздействия, ни от “тщательности” и “добросовестности” изучения материалов дела. Неспособность доказывать, неумение демонстрировать доказательства всегда прячется за “творческую” позицию деятеля от искусства. Эмоционально-психологическое воздействие проходит быстро, а несправедливость судебного приговора вечна. Составители Пособия широко ссылаются на признанных ораторов прошлого, на книги по искусству судебной речи. Правда, составители Пособия присяжных поверенных, то есть адвокатов, которые исследовали феномен судебной речи, скромно, даже стыдливо именуют судебными ораторами или деятелями. Хотя заметим, что в древние времена, когда сложилось искусство судебной речи, между ораторами не было деления на “обвинителей” и “защитников”. Пособие указывает, что цель выступления прокурора с судебной речью – убедить суд в законности и обоснованности позиции государственного обвинителя по вопросам, разрешаемым судом при постановлении приговора (С. 9 Пособия). За несколько минут или часов убедить суд в своей правильности? А что же делали прокурор и адвокат в течение нескольких месяцев в судебных заседаниях? Читали вслух? И не убеждали ни в чём ни друг друга, ни суд? Это действительно так. А может быть, в целях процессуальной экономии свести весь судебный процесс к прениям? Ведь все, в том числе и суд, смогут сами прочитать материалы дела в тиши своих кабинетов. Весь судебный процесс займёт всего лишь несколько дней.

И сразу приговор, который стороны смогут обжаловать. Большое подозрение, что при таком блиц-процессе “справедливость” судебных решений не пострадает, то есть она не изменится к “худшему”. В Пособии даются рекомендации по изучению материалов уголовного дела, в частности, обращается внимание на ознакомление с законодательством, регулирующим уголовную ответственность за конкретное преступление и так далее. В Пособии говорится об уголовном и уголовно-процессуальном законах, но ничего не говорится о законах, нарушение которых и явилось причиной возбуждения уголовного дела и предъявления обвинения. Например, Пособие предписывает, что анализ правовой оценки (квалификации) деяния начинается с последовательного решения следующих правовых вопросов: 1) предусмотрено ли это деяние Уголовным кодексом РФ; 2) в какой статье Особенной части УК РФ описаны противоправные действия, в совершении которых обвиняется подсудимый; 3) не следует ли квалифицировать содеянное по другой статье УК РФ, предусматривающей ответственность за сходные деяния (С. 15 Пособия). Иначе говоря, Пособие не интересует собственно противоправность деяния подсудимого. Всё сводится к статье о наказании из уголовного закона. Вот и вся “законность”. Любое “тщательное и добросовестное” изучение материалов уголовного дела будет бессмысленным и останется в эстетико-эмоциональном плену, если не будет сформулирована “противоправность” деяния, то есть то, какие нормативно-правовые акты предписывают должное поведение и каким образом эти предписания были нарушены обвиняемым. Собственно, установление такого [диспозиционного] нормативно-правового акта есть обстоятельство, которое подлежит доказыванию. Нужно определить, какой закон был нарушен обвиняемым. Это является обязательным элементом состава преступления. Но Пособие считает не обязательным, чтобы государственный обвинитель даже в речи, в последнем штрихе судебного следствия, поведал стороне защиты и суду, а какой всё же закон нарушил подсудимый, в чём его обвиняют. И адвокатам, видимо, это не интересно. Они обо всём сами догадаются. В Пособии признаётся, что центральная и основная часть обвинительной речи – это анализ и оценка исследованных в суде доказательств и их источников в целях убеждения судьи в законности и обоснованности обвинения (С. 29–30 Пособия). Пособие провозглашает, что доказательства в речи должны быть тщательно и глубоко проанализированы и всесторонне, а не односторонне, оценены. В Пособии говорится, что от государственного обвинителя требуется в каждом случае обосновать, почему он доверяет одним доказательствам и не доверяет другим, почему он считает одни доказательства существенными и бесспорными, а другие – не имеющими значения по делу. При наличии противоречивых доказательств государственный обвинитель обязан проанализировать и оценить эти доказательства и, опираясь на другие, достоверные доказательства, убедить суд и иных участников судебного разбирательства в истинности доказательств, на которых основано обвинение, и ложности тех, которые ставят его под сомнение. Такой объективный подход к анализу и оценке доказательств повышает убедительность обвинительной речи, считают составители Пособия (С. 31 Пособия). Однако если в речи прокурор анализирует и оценивает свои же собственные доказательства, то тогда что делал государственный обвинитель на стадии представления им этих же доказательств? Или государственный обвинитель, так же как и все остальные участники судебного процесса, не знал, что и как он хочет доказать, зачитывая вслух разные документы. Оказывается, только накануне своей речи прокурор понял, каким своим доказательствам он доверяет, а каким не доверяет, какие доказательства существенные, а какие не имеют значения для дела. И только в речи государственный обвинитель решил, наконец-то, поведать об этом стороне защиты и суду. А если он об этом не расскажет, то никто никогда об этом не узнает? Получается, что государственный обвинитель никакие доказательства не представлял на стадии представления доказательств. Иначе говоря, если бы была демонстрация доказательств, то есть представленные сведения были бы сторонами проанализированы и оценены, как того требует заложенный в уголовно-процессуальный закон разум, то государственный обвинитель накануне речи обладал бы исключительно достоверными аргументами. Сведение, которое ничего не доказывает, не является судебным доказательством, независимо от того, правильно или неправильно его добыли и приобщили к материалам уголовного дела. Все сомнения в обстоятельствах (фактах) должны быть разрешены на стадии доказывания. Если сомнения остались у сторон, то судебное следствие, то есть доказывание, может или должно быть возобновлено. Если доказательства продемонстрированы, то уже не надо будет беспокоиться ни о какой “убедительности” речи. Но откуда столько фантазии о судебных речах? Как можно писать книги и даже защищать диссертации о том, что неизвестно? Пишущие о судебных речах сочиняют структуру, систему, содержание речей и расписывают всевозможные речевые приемы. И действительно, адвокаты и прокуроры не ленятся прочитывать кое-какие “методические” книги о судебных речах и концентрируют всю свою эмоционально-интеллектуальную энергию на составлении и произнесении судебных речей. В “деле Йукоса” можно обнаружить речь государственного обвинителя объёмом более ста пятидесяти страниц, а суммарная адвокатская речь, поскольку в этом же суде выступали с речами несколько адвокатов, составила несколько сот страниц. Такие речи не могут не превратиться в сумбур и какофонию. Отчего адвокаты и прокуроры придумывают свои речи, если в процессуальном законе о содержании судебных речей ровным счётом ничего не говорится? В Уголовно-процессуальном кодексе РСФСР (1960 года) в статье 295, которая так и называлась “Содержание и порядок судебных прений”, говорилось, что “судебные прения состоят из речей обвинителей, а также потерпевшего, гражданского истца, гражданского ответчика или их представителей, защитников и подсудимого, если защитник в судебном заседании не участвует”, а также то, что “участники судебных прений не вправе ссылаться на доказательства, не бывшие предметом рассмотрения на судебном следствии”. А в Уголовно-процессуальном кодексе Российской Федерации (2001 года) в статье 292 под таким же названием, сказано, что “прения сторон состоят из речей обвинителя и защитника. При отсутствии защитника в прениях сторон участвует подсудимый”. Вот и всё “содержание” прений, то есть закон никак не определяет содержание речей. Прения – это речи, да ещё реплики. А речи и реплики есть прения. Собственно, о чём нужно говорить в речах и зачем они нужны, современный закон умалчивает. Может быть, процессуальный закон дореволюционной (1917 года) России что-нибудь раскроет о речах? Читаем. Устав Уголовного Судопроизводства, Книга II. – Порядок производства в общих судебных местах. Глава Восьмая. О заключительных прениях по судебному следствию. Статья 735. Судебное следствие завершается прениями по существу рассмотренных и поверенных доказательств. Статья 736. Заключительные прения состоят: 1) из обвинительной речи Прокурора или частного обвинителя; 2) из объяснений гражданского по делу истца, и 3) из защитительной речи защитника, или из объяснений самого подсудимого. Статья 737. Прокурор в обвинительной речи излагает: существенные обстоятельства в том виде, в каком они представляются по судебному следствию, и заключение своё о свойстве и степени вины подсудимого. Статья 738. По делам, решаемым без участия Присяжных Заседателей, Прокурор в обвинительной речи излагает заключение своё не только о виновности подсудимого, но также и о наказании, которому он подлежит по закону. Статья 739. Прокурор в обвинительной речи не должен ни представлять дело в одностороннем виде, извлекая из него обстоятельства, уличающие подсудимого, ни преувеличивать значения имеющихся в деле доказательств и улик или важности рассматриваемого преступления. Статья 740. Если Прокурор находит оправдания подсудимого уважительными, то обязан, не поддерживая обвинительного акта, опровергнутого судебным следствием, заявить о том Суду, по совести. [Примечание современное. Как же обвинение может быть опровергнуто судебным следствием, если ничего не доказывалось и не опровергалось, а было только зачитывание вслух разных документов? Нельзя заявить об отказе, если никто ничего не опровергал. Если не было опровержения, то и совесть не затронута.] Статья 744. Защитник подсудимого объясняет в защитительной речи все те обстоятельства и доводы, которыми опровергается или ослабляется выведенное против подсудимого обвинение. [Примечание современное. Чтобы что-то опровергнуть, это что-то должно быть выведено. Выводится доказыванием, а не чтением вслух. Речь – это всего лишь штрих.] Статья 745. Защитник подсудимого не должен ни распространяться о предметах, не имеющих никакого отношения к делу, ни позволять себе нарушать должное уважение к религии, закону и установленным властям, ни употреблять выражения, оскорбительные для чьей бы то ни было личности. [Примечание современное. Чтобы адвокат не распространялся о не имеющих отношения к делу предметам, эти предметы вначале судебного процесса должны быть определены. Что в современных судах не делается, не считая чудесных исключений. Уважение к религии, закону и власти ныне объединено в понятие “уважение к суду”. То есть уважение к суду не есть исключительно уважение к личности судьи. Поэтому неуважение к суду может проявить любой участник процесса, в том числе и сам судья, если он, например, не исполняет процессуальный закон.] Статья 746. В прениях, предшествующих постановлению решения Присяжными Заседателями, стороны имеют право касаться как законов, коими определяется свойство рассматриваемого преступного деяния, так и наказания, назначенного за него законом, и других законных последствий решения Присяжных Заседателей. [Примечание современное. Судебная речь имеет смысл эмоциональной оценки установленного и доказанного совершённого обвиняемым деяния. Отсюда только в прениях возникает вопрос о наказании. Это не относится к гражданского иску, в котором притязания известны сразу. Однако разумность процесса, принцип состязательности требует, чтобы государственный обвинитель в начале судебного процесса по изложению обвинения определил предлагаемую им меру уголовного наказания. Зная наперёд о мере наказания, сторона защиты имела бы полное представление о предъявленном обвинении. Что, несомненно, оказало бы влияние на самоё существо судебного следствия. Тогда бы адвокату труднее было бы заменять стадию доказывания чтением вслух разных документов. А государственному обвинителю надо бы выводить предлагаемую им меру наказания на стадии представления доказательств доказыванием, а не чтением вслух разных документов и задаванием бессмысленных вопросов многочисленным свидетелям. Оглашение вначале судебного процесса стороной обвинения меры наказания никак не повлияет на те редчайшие случаи, когда государственный обвинитель вдруг отказывается от обвинения. Напротив, оглашение меры наказания в начале процесса только придаст всему судебному следствию цельность и логическую определённость. Существо уголовного иска должно быть известно обвиняемому с самого начала судебного следствия. Предварительное расследование завершено. Прокурор, око государево, согласился с результатами предварительного расследования, признаёт обвиняемого виновным в совершении инкриминируемого ему преступления, решил направить уголовное дело на судебное расследование и поддерживать обвинение в суде. Следовательно, прокурору, как человеку разумному, должна быть понятна и мера наказания, которую он желает, чтобы суд назначил обвиняемому. Без выдвижения меры наказания в начале судебного процесса всё предстоящее судебное следствие и прения приобретают абсурдный характер.] Статья 748. По изложении защиты подсудимым или его защитником, как Прокурор или частный обвинитель, так и гражданский истец могут представить свои возражения, но во всяком случае право последнего слова принадлежит подсудимому или его защитнику. [Примечание современное. Нынче это репликами зовётся.] Собственно, Устав Уголовного Судопроизводства тоже даёт смутное представление о содержании и смысле судебных речей. Вскоре по принятии этого Устава профессиональная энтропия присяжных поверенных и прокуроров возросла, и заключительные прения превратились в оторванный от судебного следствия риторический акт. Что уже тогда вызвало сомнение в правильности таких заключительных прений. Присяжный поверенный, профессор Леонид Евстафьевич Владимиров в 1873 году в книге “Суд присяжных. Условия действия института присяжных и метод разработки доказательств” (Напечатана в Харькове Университетской типографией. 1873. – См.: Библиотека юридических редкостей адвоката А.В. Полякова (электронная). 2007 год) последовательно разобрал все стадии судебного расследования и предложил порядок судебного следствия не на основе говорения речей, а на основе исследования доказательств, показав ущербность практикуемых судебных речей. Следовательно, их вредность в том виде, в каком они тогда представлялись. Изменилось ли что-нибудь с тех пор? Если интеллектуальная энтропия стремится к возрастанию, а ей ничто не противодействует, то и абсурд речей возрастает. Хотя рассмотренный Леонидом Евстафьевичем способ представления доказательств касался суда присяжных, но принципиально он не может отличаться от суда без участия присяжных заседателей. Ибо ясность доказывания должна быть представлена и перед каждой стороной, и перед самим судом, а не только перед присяжными заседателями, которые якобы не сведущи в “юридической” науке, и поэтому им надо объяснять всё попроще. И нельзя уповать, что прокурор, адвокат и судья обо всём сами и непременно правильно догадаются. А они возьмут и не “догадаются” или сделают вид, что не “догадались”. Профессор Л.Е. Владимиров считал, что даже самая превосходная последовательность допроса свидетелей, рассмотрения вещественных доказательств и прочитывания кое-каких актов не принесёт той пользы, какую могла бы принести, если приступать к допросу свидетелей и рассмотрению иных доказательств без всякого объяснения, что именно будет сейчас доказываться на суде (Суд присяжных. С.240–241). Л.Е. Владимиров даже предлагает формулу такого пояснения. Дело не только в присяжных. А разве обвиняемый и его адвокат не должны наперёд знать, что хочет доказать прокурор показаниями вызванного им свидетеля? Та же неизвестность цели допроса и свидетелей защиты. Профессор Л.Е. Владимиров полагал, что не только каждая сторона должна наперёд объяснять, что именно она хочет доказать и зачем именно будут допрашиваться такие-то свидетели или зачитываться такие-то акты, то есть цель демонстрации доказательства, но и представить краткий очерк того, что “целый ряд свидетелей будет доказывать”, ибо “такой очерк, или конспект, облегчает обозрение того, что должно иметь место на судебном следствии” (Суд присяжных. С. 242–243). Дело не в том, что некоторые относятся к современным процессуальным законам как к чему-то, что кое-как списано с Устава Уголовного Судопроизводства. Хотя этот Устав считался одним из лучших процессуальных законов в континентальной Европе, но он не устранил схематичности и примитивности судебного доказывания в одном отдельно взятом судебном процессе, от которых страдает самоё правосудие. Однако и заложенный в современный процессуальный закон смысл не создаёт непреодолимых препятствий для правильного, грамотного доказывания. Это вопрос воли и интереса. А каким образом судебные речи связаны с судебным следствием и зачем они нужны, если судебное следствие проведено правильно, всем всё известно и понятно? Остались лишь доказанные тезисы. Л.Е. Владимиров считал, что, будучи самостоятельным отделом в процессе, польза заключительных прений по судебному следствию весьма сомнительна, поскольку они скорее путают, чем поучают (Суд присяжных. С. 243). Его сомнения обосновываются следующим. (1) Заключительные прения оторваны от бывшего на судебном следствии разбора доказательств и представляют речи, которые обыкновенно наперёд приготовляются, а потому и имеют свою особенную систему, отличную от порядка представления доказательств на судебном следствии. (2) Стороны в своих речах спорят о доказательствах, препираются, расточают красноречие, сыплют фразами, а всё это скорее путает, чем помогает в анализе доказательств. (3) Стороны в своих видах толкуют вкривь и вкось слова свидетелей, представляют о показаниях последних продолжительные объяснения. Многословие и полемика речей, перетасовка и взбалтывание сторонами доказательств в заключительных прениях удаляет от всех судебное следствие, перепутывает доказательства, вредит системе разработки доказательств (Суд присяжных. С. 244–245). Конечно, Леонид Евстафьевич прежде всего был озабочен пониманием присяжных заседателей, но государственный обвинитель и защитник обвиняемого не в меньшей степени должны озаботиться как собственным пониманием судебного следствия, так и пониманием друг друга, и особенно тем, чтобы суд понимал, что и о чём говорят стороны. Однако при стороннем созерцании судебных процессов по уголовным делам нельзя отделаться от ощущения, что одной стороне не интересно, что говорит другая сторона, а суду безразлично, что говорят обе стороны, лишь бы грубо не ругались. Адвокаты со скукой ожидают, когда прокурор закончит читать вслух многочисленные документы, а прокурор с нетерпением ждет конца такой же читки адвокатами. Потом демонстрация красноречия сторон в прениях. Если никакого доказывания в судебном следствии фактически не бывает, то надо полагать, суд без всякого судебного следствия и прений сам определяется с виной и мерой наказания. Ибо приговор никак не связан ни с судебным следствием, ни с прениями сторон. Приговор логически не вытекает из них. Профессор Л.Е. Владимиров полагал, что заключительные прения не должны составлять самостоятельного отдела в процессе, а между доказательствами и приговором должна быть тесная и непосредственная связь. Поэтому судебное следствие должно быть, по его мнению, организовано в следующем порядке. Прочитывается краткий обвинительный акт. Потом обвинитель произносит речь, в котором излагаются доказательства, на которых строится обвинение. Такая речь естественным образом будет краткой, без лишних фраз. Вступительная речь обвинителя есть обзор, очерк доказательств. Эта речь позволит следить за обвинительным следствием, так как эта речь будет подтверждаться демонстрацией доказательств. Иначе всякое голословное утверждение будет изобличаться тут же судебным следствием. По окончании вступительной речи обвинителя, начинается обвинительное следствие. Сторона обвинения представляет доказательства. По каждому доказательству должны быть делаемы замечания сразу после отобрания самого доказательства. Такие замечания делает как сторона обвинения, так и сторона защиты. Таким образом, самоё защита начинается уже на самом обвинительном следствии. Именно на этой стадии, настаивает профессор, уместно сопоставлять одно действие судебного следствия с другим, из этого сопоставления выводить заключения в пользу или во вред подсудимого. И сразу по представлении доказательств, то есть по окончании обвинительного следствия, государственный обвинитель должен произнести заключительную речь. Тогда такая речь будет самым непосредственным образом связана с представленными стороной обвинения доказательствами. После этого начинается следствие защитительное. Защитник произносит вступительную речь, представляет доказательства и произносит заключительную речь. В таких речах едва ли будет место пустословию, ибо она будет продолжением судебного следствия, полагает профессор. Однако “в тех странах, где заслуги председателя оцениваются по числу осуждающих вердиктов, добытых им на суде, никакая организация не даст хорошего правосудия”, – соглашался профессор Л.Е. Владимиров (Суд присяжных. С. 249–253). Если вчитываться в современный уголовно-процессуальный закон, то описанные приёмы судебного следствия не только не возбраняются, а напротив, предполагаются. Самоё изложение обвинения предполагает очерчивание круга конкретных обстоятельств и фактов, которые сторона обвинения намерена доказать, а также очерк доказательств, которыми обстоятельства будут доказаны. Высказывание отношения к предъявленному обвинению, по сути, есть не что иное, как ответная вступительная речь стороны защиты, отзыв на уголовный иск. По сути, между частями 1–3 статьи 335 Уголовно-процессуального кодекса России (2001 года) и статьёй 273 этого же Кодекса нет противоречий. Они предоставляют сторонам сделать в любом судебном процессе вступительные заявления по обвинению и защите от обвинения, внося в предстоящее судебное следствие ясность, предсказуемость, разумность. Если речи оторваны от всех предыдущих судебных стадий процесса (у нас редко можно обнаружить и судебное следствие в его логическом проявлении), то самоё вынесение приговора оторвано от судебного разбирательства, сам приговор произволен и никак не вытекает ни из содержания судебного следствия, ни из эстетико-художественного содержания речей. Получается, что судебные речи, в современном их исполнении, есть способ прикрытия судейского произвола. Судебные прения, речи имеют отдаленное отношение к словесным состязаниям, они всего лишь намёк на состязательность. И как отметил адвокат Л.Е. Владимиров, намёк никто не обязан аргументировать, намёк потому и намёк, что его доказывать не нужно (Суд присяжных. С. 246).

Казус. Речь государственного обвинителя (объём 150 страниц) Государственный обвинитель сказал, что настало время подвести итог проделанной работы. И начал свою речь с констатации того, что анализ собранных по уголовному делу доказательств в совокупности позволяет сделать однозначный и категоричный вывод о том, что, несмотря на отрицание подсудимыми своей вины, факт в совершении ими на протяжении длительного периода времени противоправных действий нашёл в суде своё полное подтверждение. Далее государственный обвинитель описал обстоятельства, которые, по его мнению, были установлены в ходе судебного следствия. Государственный обвинитель описал жизнь подсудимых за несколько лет, в течение которых они руководили, завладевали, преследовали цели, приобретали, обеспечивали, создавали, знали, вводили в заблуждение, использовали, входили, получали, не выполняли, уклонялись, присваивали, пользовались правом, причиняли ущерб, лишали, поручали, изымали, обращали, исполняли, создавали видимость, уклонялись, оформляли, разрабатывали планы, перечисляли под видом, организовывали, реализовывали, действовали, обращали в свою пользу, распределяли роли, действуя совместно с другими лицами, входившими в состав организованной группы. Государственный обвинитель назвал совершённые подсудимыми деяния противоправными действиями. Однако не были названы те нормы права, которые были нарушены подсудимыми, и какое поведение должно быть присуще законопослушным гражданам. В речи государственный обвинитель назвал множество имён людей и названий организаций, привёл массу цифр. Государственный обвинитель квалифицировал эти действия по пунктам, частям и статьям уголовного закона. Потом государственный обвинитель объявил, что он переходит к анализу собранных доказательств, но перед этим заявил, что он не ставит перед собой задачу подробно пересказывать все сведения, свидетельствующие о совершённых подсудимыми противоправных действиях, поскольку соответствующие доказательства исследовались судом непосредственно в ходе судебного следствия на протяжении нескольких месяцев. Государственный обвинитель полагал, что ему стоит лишь высказать мнение относительно тех вопросов, которые предстоит разрешить суду, чтобы решение суда было законным, обоснованным и справедливым. Государственный обвинитель констатировал, что вина подсудимых в предъявленном им обвинении полностью доказана исследованными в ходе судебного разбирательства доказательствами. Анализ “собранных по делу доказательств” свёлся к тому, что государственный обвинитель называл какой-нибудь документ и делал какое-нибудь утверждение. Например, протоколы собраний органов организации свидетельствовали о том, что подсудимые были “фактическими” руководителями организации. Или прокурор поведал, что имеющиеся в деле доказательства, которые были исследованы в суде, свидетельствуют о том, что подсудимые всегда руководили деятельностью таких-то организаций; регистрация организаций подтверждается заявками на регистрацию и учредительными документами; из устава организации можно узнать о предмете её деятельности и так далее. Также он напомнил, кто что сказал или пояснил. Потом всё перечисленное было названо подтверждением совершения подсудимыми, в частности, хищения. При этом государственным обвинителем не было названо ни одной нормы права, вопреки которой действовали подсудимые. Просто всё было названо хищением, а совершённые сделки “фиктивными”. Далее государственный обвинитель попросил суд назначить подсудимым меру наказания. [Примечание. Были ссылки или отсылки к нескольким десяткам прочитанных под видом представления доказательств документов. Чтение вслух нужно было для создания чувства внутренней убеждённости. Ни одно из доказательств не демонстрировалось. Никаких упоминаний нормативно-правовых актов. Никакого анализа законов, которые были нарушены, и того, как дoлжно было поступать. Никакой противоправности не установлено. Доказывания нет и не было. Речь как форма и способ эмоционального воздействия, как призыв в борьбе с недругом. Но для настоящего исследования важно, как поведут себя адвокаты. Ибо прокурор волен считать, что стороной обвинения всё было доказано на стадии представления доказательств. Ему же никто не перечил в выбранной им форме и способе доказывания. Адвокаты полностью поддержали прокурора в этой форме и в этом способе. Единственное, что требует процессуальный закон от государственного обвинителя в судебной речи, так это высказать мнение о мере наказания. Это прокурор и сделал. А то, что он долго говорил, так это его личное профессиональное желание. Тем более, если адвокаты внимательно слушают прокурора, то почему надо отказывать себе в удовольствии. Вопросы получения удовольствия право не регулирует.]

Казус. Речь адвоката 1. Вся речь адвоката была объёмом более семидесяти страниц. Адвокат перечислил эпизоды обвинения, которые он собирался проанализировать. Адвокат рассказал, как аргументация обвинительного органа от постановления к постановлению о предъявлении обвинения менялась. Адвокат продемонстрировал несуразности, противоречия в представленном обвинительным органом обвинении. Адвокат апеллировал к руководящим разъяснениям Верховного суда России. Адвокат обратил внимание, что в предъявленном обвинении отсутствует достоверность обвинения, так как в нём отсутствуют конкретные даты, места совершения деяний, которые обвинительный орган трактует как противоправные. Адвокат продемонстрировал вольность обращения обвинительного органа с юридическими терминами. Такую вольность обращения с юридическими терминами адвокат назвал беллетристикой. Однако из беллетристики нельзя сделать правовых выводов. Адвокат сказал, что в материалах уголовного дела, наперекор любому мыслимому праву, сторона обвинения не приводит сведений о том, где, когда, каким образом и что конкретно противоправного совершил обвиняемый по каждому из эпизодов уголовного дела. Не соблюдён принцип презумпции невиновности. Подсудимый был привлечён обвинительным органом к уголовной ответственности не за совершённые им лично конкретные деяния, а за набор признаков, которые обвинительный орган якобы усматривает в описываемых событиях. Адвокат изложил приведённую обвинительным органом формулу и фабулу обвинения. Адвокат указал, что и в обвинительном заключении, и в материалах уголовного дела отсутствуют какие-либо доказательства, подтверждающие обвинение. Наоборот, сторона обвинения привела неопровержимые доказательства непричастности подсудимого к указанным стороной обвинения деяниям. Адвокат напомнил, что единственным основанием уголовной ответственности является совершение деяния, содержащего все признаки состава преступления, предусмотренного уголовным законом, суд же обязан всё достоверно установить, а то или иное действие (бездействие), которое прямо не запрещено уголовным законом, не может быть признано преступным. Иное означало бы применение закона по аналогии, что запрещено уголовным законом. Адвокат цитированием изречений всяких профессоров показал, что и как надо понимать в уголовном законе. Адвокат установил, что сторона обвинения безосновательно и бездоказательно квалифицирует обычную предписываемую законами предпринимательскую деятельность подсудимых как преступную. Адвокат взывал, что суд, будучи самостоятельным и независимым субъектом уголовно-процессуальной деятельности, имеет полное право, более того – обязан, сопоставлять доказательства между собой при их проверке. Поскольку судебная практика рассматривает как необоснованные и недоказанные случаи обвинения, построенные на доказательствах, находящихся в противоречии с другими доказательствами. Адвокат рассказал, что и как обосновывал государственный обвинитель в своей речи, что пытался доказать. Адвокат утверждал, что стороне обвинения ничего не удалось доказать, а деяния подсудимых никакого ущерба не причинили. Подсудимый обвиняется в совершении хищения, однако в деле отсутствуют процессуальные документы, признающие кого-либо потерпевшим. Отсутствие указанного постановления является ещё одним доказательством отсутствия у обвинения доказательств не только вины подсудимого, но и самого события преступления, так как диспозицией данной статьи уголовного закона предусмотрена необходимость установить потерпевшего – собственника или иного владельца имущества. Адвокат показал, как показания свидетелей вступают в противоречие с утверждениями, содержащимися в речи государственного обвинителя. Адвокат продемонстрировал, что на основе приведённых стороной обвинения доказательств можно постановить только оправдательный приговор. Адвокат очень и очень тщательно проанализировал заключение бухгалтерско-экономической экспертизы и показал, что рассчитанные экспертами различные финансовые показатели являются абсолютно недостоверными и допустимыми доказательствами признаны быть не могут. А самоё назначение и проведение экспертизы противоречит нормам Закона о государственной судебно-экспертной деятельности в Российской Федерации. В частности, адвокат указал, что эта экспертиза не является бухгалтерской по сути, так как она не исследовала вопросы правильности постановки и достоверности бухгалтерского учёта. [Примечание. Такого анализа экспертизы адвокат не делал, когда прокурор зачитывал вслух это заключение эксперта под видом представления доказательств. Адвокат в речи, кстати, зачитанные прокурором документы на стадии представления доказательств называл не иначе, как “так называемые доказательства”. Хотя сам адвокат на стадии представления доказательств свои “доказательства” тоже не представлял, не демонстрировал, а лишь зачитывал.] Далее адвокат разобрал аргументы обвинения. Адвокат порассуждал о предмете уголовного права, о составе преступления, о принципе вины. Из принципа вины также следует, что к уголовной ответственности может быть привлечено только то лицо, которое само совершило преступление. При этом виновность лица подлежит доказыванию стороной обвинения. Законодательство в различных правовых сферах, регулирующее конкретное деяние, лишь тогда обоснованно влечёт за собой ответственность, когда вина доказана с точки зрения норм каждой из применимых к данному деянию отраслей материального права. Адвокат даже сказал, что при возбуждении уголовного преследования по обвинению в нарушении норм неуголовного законодательства ссылка на конкретные нормы этого законодательства необходима в качестве обоснования квалификации преступления. Адвокат сказал, что гражданско-правовые отношения сами по себе не исключают отношений уголовно-правовых. Однако в том, что касается преступлений против собственности и в сфере экономической деятельности, приоритет первых при правовой оценке сути деяний – так же как и вторых при определении ответственности за нарушение правовых запретов – очевиден. Только реальное деяние, преступающее границы дозволенного правом (то есть всей совокупностью норм права), признаётся преступным актом поведения. Установление лишь одного или нескольких, но не всех признаков состава преступления не позволяет говорить об основании уголовной ответственности. Другими словами, если деяние содержит признаки экономического преступления, то они (признаки) должны выводиться из всей совокупности правовых запретов, содержащихся в уголовном и других законах. При этом адвокат обильно цитировал авторитетные высказывания разных профессоров права. [Примечание. Адвокат, вообще-то, уверен, что уголовное преследование возможно не только за нарушение “неуголовного” законодательства, но, главное, за “нарушение” уголовного законодательства. Значит, это повод для “теоретического” спора со стороной обвинения. Концепция против концепции, теория против теории, воззрение против воззрения. В этом нет ничего удивительного, ведь для большинства адвокатов судебный процесс – это “игра”. Большинство адвокатов так и говорят: “процесс выиграл”, “процесс проиграл”. Однако в такой “игре” всегда всех “переигрывает” судья, который сам определяет “козыри”.] Адвокат сообщил, что многие уважаемые правоведы признают необходимость учёта и соблюдения норм Гражданского Кодекса России в уголовном судопроизводстве. Адвокат также поведал, что в правовой доктрине в настоящее время всё более преобладающей становится точка зрения, согласно которой Уголовный кодекс не является единственным источником отрасли уголовного права, а система источников уголовного права включает все виды законов, начиная с Конституции России. [Примечание. Для адвоката это доктрина. И он выбрал подходящую доктрину. А государственный обвинитель и суд предложенную адвокатом “доктрину” не разделяют. У них своя “доктрина”. Это же всего лишь “доктрина”. Или игра?] Адвокат констатировал, что ход судебного разбирательства, анализ представленных доказательств показывают, что и обвинение, и защита, и суд выяснили и установили многочисленные факты и обстоятельства, не имеющие сами по себе никакого уголовно-правового содержания: данные о компаниях, сведения о различных договорах, об исполнении обязательств и уплате налогов и тому подобное. Однако, делает вывод адвокат, в описательно- мотивировочной части приговора должны содержаться ссылки на нормы неуголовного законодательства, которым либо соответствовали, либо не соответствовали деяния обвиняемых. Ибо, прежде всего, на этом основании суд либо обосновывает, либо опровергает квалификацию обвинения. Адвокат сделал опять ссылку на авторитетного правоведа. [Примечание. Для адвоката, оказывается, зачитывание вслух прокурором и адвокатом разных документов и выслушивание свидетелей о событиях из их жизни и есть анализ “доказательств” в ходе судебного разбирательства и установление “фактов и обстоятельств”. Но адвокату ни прокурор, ни суд не сказали, какие “факты и обстоятельства” были установлены. Это всё относится к предположениям адвоката. А разве приговор может основываться на “предположениях”? См. главу “Арест”.] Адвокат был удручён представлениями стороны обвинения о нормативно-правовом регулировании экономической деятельности. Адвокат посчитал эти представления невежественными. Адвокат сообщил, что сторона защиты на стадии представления доказательств исследовала многочисленные материалы уголовного дела, из которых следовало, что подсудимые никому вреда не причинили, а совершённые сделки были законными. Однако сторона обвинения, игнорируя представленные ею же самой документы, выводит из описываемых деяний состав уголовного преступления, что следует расценивать как издевательство не только над законом, но и над здравым смыслом. [Примечание. Адвокат без всяких ссылок на авторитетных правоведов убеждён в том, что чтение разных документов вслух и было, оказывается, исследованием документов. И из такого чтения суд должен был догадаться, что имел в виду адвокат. Прокурор же, а потом и суд, не “догадались”. У них свои догадки и свой смысл, скрытый. Ведь никто ни разу не огласил свои догадки и смысл. Только в речах решили порезонёрствовать.] Адвокат не забыл и о свойственном человеческой природе абсурде. Так, в частности, адвокат назвал полным абсурдом то, что обвинительный орган одновременно квалифицирует одно и то же деяние сразу по двум разным статьям Уголовного кодекса. [Примечание. Адвокат в речи продемонстрировал эрудицию по разным юридическим вопросам, доказал отменное знание основ права. Вообще-то, адвокат полностью и окончательно показал всю несостоятельность речи государственного обвинителя. Ведь адвокат состязался с речью прокурора. Речь адвоката была, несомненно, риторически убедительней. Красноречивей. Даже “доказательней”. Но, правда, адвокаты, не знают, что доказывать следует не в речах, а во время, специально для этого предусмотренное. Правда, своевременное доказывание утомляет и сторону обвинения, и суд. И чтобы их не расстраивать, адвокаты избегают всякого доказывания на судебной стадии представления доказательств. Заслуживает внимание противоречивость речи. Адвокат, только заслушав речь государственного обвинителя, обнаружил для себя отсутствие доказанности обвинения и указание на противоправность в обвинении, то есть какой закон был нарушен обвиняемым. Адвокат обнаружил абсурдность обвинения. Адвокат предпринял попытку преодолеть абсурд обвинения только логикой собственной речи. Упрощенчество судебного процесса, сведение процессуальных действий к примитивному ритуалу есть проявление возрастания профессиональной энтропии. Адвокат возросшую собственную профессионально-интеллектуальную энтропию и такую же энтропию у стороны обвинения и суда попытался преодолеть изучением публикаций по проблемам права и донести до суда свои знания, которые уменьшили указанную энтропию у самого адвоката. Но люди, пребывающие в состоянии крайней степени интеллектуальной энтропии, взывание чужого к логике, обращение к авторитетному мнению, использование риторических приёмов и прочее воспринимают как чудачество, как игру на публику, как незнание предмета, как пустой ритуал, не заслуживающий никакого внимания. Прозрение пришло, но оно запоздало. Однако сам адвокат всё равно остался в плену ложных представлений об уголовно-правовой противоправности. Адвокат выказал суду убеждённость, что статьи из уголовного закона регулируют бытовую жизнь людей, и за нарушение предписаний уголовного закона следует наказание, хотя наказание может последовать и за нарушение “неуголовных” законов. А суд взял и согласился с “дуалистической” концепцией адвоката и выбрал “концепцию” уголовную. Мол, подсудимый нарушил “уголовный” закон, то есть самоё санкцию. Адвокат же допускает, что можно осудить человека за нарушение “санкции” от правовой нормы.]

Казус. Речь адвоката 2 (объём восемь страниц) Адвокат сказал, что в обвинительном заключении имелись случаи, когда искажалась истина, и привёл примеры такого искажения. Адвокат указал на противоречия в обвинительном заключении, а также на ложность посылок при обосновании стороной обвинения своих утверждений. Адвокат пояснил свои утверждения примерами из материалов уголовного дела. Адвокат проанализировал комплексную бухгалтерскую экспертизу (она была представлена стороной обвинения в качестве доказательства) и продемонстрировал, что представленное заключение нельзя отнести к категории бухгалтерских исследований, показал нестыковки в заключении, а также безграмотные и ложные заявления составителей заключения. Адвокат в заключение заявил, что собранные обвинительным органом “так называемые доказательства” не выдерживают никакой критики с точки зрения процессуального порядка их получения, информативности и элементарного здравого смысла и попросил оправдать своего подзащитного.

Казус. Речь адвоката 3 (объём 125 страниц) Адвокат напомнил, что суд решает судьбы людей, и поделился оптимизмом о судьбах отечественного правосудия и надеждой на серьёзное и терпеливое исследование материалов уголовного дела судом. Адвокат признался в собственном волнении. Адвокат рассказал об эмоциональной обстановке во время судебного процесса. Адвокат высказал суждения о сущности понятия “подконтрольность” и сделал вывод, что каждый как-то и каким-то образом кому-то подконтролен. Адвокат пообещал спорить с обвинением и не переходить в полемику с доводами конкретного обвинителя, то есть с выступившим с обвинительной речью прокурором, и будет стараться говорить только о материалах уголовного дела. [Примечание. Таким образом, адвокат будет рассуждать исключительно о содержании обвинительного заключения, а не о речи прокурора.] И адвокат объявил, что он приступает к непосредственному анализу доказательств. При этом адвокат выразил надежду, что те доводы, которые суд сочтёт действительно серьёзными, будут положены в обоснование правильного и справедливого приговора. Адвокат сказал, что его подзащитный в подавляющей части тех обвинений, которые ему предъявлены, обвиняется в совершении преступлений в группе. Однако обвинение никакой группы не назвало и преступлений вообще никаких не было. Его подзащитный всё делал законно. Адвокат объяснил, в чём состоит суть предъявленного обвинения. Расшифровал эту суть. Адвокат проанализировал процессуальную сторону уголовного преследования со стороны обвинительного органа. Адвокат рассказал, как неправильно было возбуждено уголовное дело, как неправильно велось расследование, как неправильно добывались доказательства. Адвокат напомнил, как сторона защиты во время судебного следствия заявляла ходатайства о признании недопустимыми доказательств, потому что они были получены с нарушением закона, что подтверждалось заключениями профессоров права. Адвокат заключил, что все доказательства, полученные в результате нелегитимного расследования, не имеют никакого юридического значения, и в силу этого, являясь недопустимыми, они не могут лечь в основу обвинительного приговора. Адвокат также сказал, что обвинительный орган применил статью уголовного закона не в той редакции. Адвокат сказал, что обвинение не подтверждено никакими доказательствами. Адвокат заметил, что для стороны защиты самое трудное – это защищаться от обвинения, которое не сопровождается доказательствами. Если перед судом возникает только всего лишь бездоказательное утверждение стороны обвинения и столь же бездоказательное утверждение стороны защиты, то, с точки зрения требования закона о бремени доказывания и презумпции невиновности, все сомнения должны толковаться в пользу обвиняемого. Однако адвокат посчитал, что на “практике” это происходит далеко не так. Дело в том, рассудил адвокат, что хотя и целый ряд обстоятельств в пользу обвиняемого, но за стороной обвинения – власть, авторитет государства, слова государственного обвинителя. Поскольку адвокат понимает, что иногда эти соображения перевешивают суждения стороны защиты, то поэтому он попытается даже совершенно недоказанные, а только обозначенные стороной обвинения утверждения опровергнуть, хотя адвокат и не обязан этого делать. Адвокат высказал убеждённость, что адвокаты должны приходить в суд не для того, чтобы что-то доказать, а только для того, чтобы доказать, что прокурор ничего не докажет. Эта мысль восходит к французским адвокатам, как пояснил адвокат. Однако адвокат заявил, что он не пойдёт по пути французских адвокатов, а, учитывая наши российские реалии, наше правосудие и требования нашей “практики”, пойдёт дальше и взвалит на себя бремя опровержения утверждений прокурора. Что адво714 кат и продемонстрировал в своей речи. Адвокат всё обвинение систематизировал, придал абсурду обвинения стройность и завершённость, показал, что ни один из тезисов обвинения не доказан, а также всячески старался доказать антитезисы тезисам обвинения. Адвокат показал, что подсудимый не может являться субъектом вменяемого ему преступления, так как подсудимый не обладает специальными признаками, чтобы быть обвинённым в совершении преступления. Адвокат посчитал, что он в речи доказал выдвинутый антитезис. Адвокат продемонстрировал, как сторона обвинения не доказала вменяемое подсудимому преступление. При этом адвокат применил такой риторический приём, как постановка вопроса от имени процессуального оппонента, и сам же ответил на этот вопрос. Адвокат анализировал договоры и показывал несостоятельность мнения о них со стороны обвинения, обнажал противоречия в обвинительном заключении, пояснял разницу между владельцем и собственником, возмездной и безвозмездной сделкой. Адвокат проанализировал вопрос об организованной группе. Рассказал о признаках такой группы и как могут они доказываться. Например, чтобы доказать существование организованной группы, необходимо доказать наличие прямой связи между предполагаемыми преступными действиями и действиями этих физических и юридических лиц. Адвокат поделился мнением, что осуществлению защиты препятствует то, что в обвинении не назван конкретный состав членов группы, то есть соучастников преступления, не указаны роли каждого из них, время и место возникновения соучастия, то есть вхождения в группу, а также иные обстоятельства, которые должны быть установлены. Помимо этого, обратил внимание адвокат, противоречиво указаны состав участников и то, какая форма соучастия вменяется подсудимому. Адвокат показал, что обвинительным органом ничего доказано не было, а само обвинение бессмысленное. Адвокат посетовал, что обвинительный орган не пояснял, почему им делается то или иное утверждение. Адвокат проанализировал записи из записной книжки одного из подсудимых и показал произвольность их толкования обвинительным органом, а также несостоятельность обвинения. Адвокат рассказал, что сторона обвинения одно понятие подменяет другим. Адвокат сделал заявление, что никто никаких преступлений не совершал. Адвокат опять напомнил суду, как уголовное дело возбуждалось, как расследовалось, как выделялось и как присоединялось, объяснил, какие процессуальные нарушения при этом совершались обвинительном органом, обосновал, что предварительное следствие по отдельным эпизодам проводилось без возбуждения дела, что является нелегитимным. Потом адвокат проанализировал другие эпизоды обвинения. Адвокат произвёл понятийный разбор выражения “ неустановленные лица”, показал подмену этого понятия обвинительным органом. Также произвёл разбор употребляемых в обвинительном заключении разных слов, смысл которых нельзя определить. Адвокат приводил утверждения из обвинительного заключения и демонстрировал их полную смысловую несостоятельность, абсурд. Если в обвинительном заключении говорилось о плане, то адвокат доказывал, что никакого плана не было; если в обвинительном заключении говорилось о завладении, обмане, о группе, подчинении и так далее, то адвокат доказывал, что никто ничем не завладевал, не обманывал, не подчинялся, группы не было и так далее. Адвокат сам раскрывал суть отношения стороны обвинения к предъявленному обвинению и раскрывал абсурдность утверждения обвинительного органа о противоправных действиях подсудимого. Адвокат сам объяснял позицию обвинения. И доказывал полную неправильность такой позиции. Адвокат поставил перед собою вопросы, какие доказательства имеются по каждому утверждению и что устанавливается в доказательстве. Адвокат утверждал, что сторона обвинения вменяет подсудимому в некоторых случаях совершение действий без ссылок на конкретные доказательства. Адвокат сделал видовой разбор доказательств, представленных стороной обвинения. Адвокат распределил все доказательства, на которые ссылается обвинение, на четыре группы. К первой группе относятся утверждения стороны обвинения, которые вообще никак не доказываются, то есть приводятся голые утверждения без ссылок на какие-либо доказательства. Адвокат назвал первую группу “бездоказательностью”. Адвокат привёл примеры таких бездоказательных утверждений. Адвокат по этому поводу сокрушался, что когда приводят доказательство, можно его исследовать и сказать, достоверно оно или недостоверно. А как быть с простым утверждением – непонятно. Например, обвинительный орган абсолютно ни на что не ссылается при утверждении, что обвиняемый совершил обман. И это трудно понять. Поэтому всякое утверждение без доказательства есть фантазия, заключил адвокат. Ко второй группе доказательств адвокат отнёс такие доказательства, которые как бы есть – в виде, например, документов, но эти доказательства негодные, потому что они не относятся к доказываемому факту. Вторая группа доказательств – это доказательства, которые не доказывают факт, который является предметом доказывания. Эти доказательства адвокат назвал “не относящимися” к предмету доказывания. Третья группа доказательств – это доказательства с искажением их смысла и содержания. Доказательство есть, признаётся адвокат, оно относимо, но оно иногда как раз доказывает противоположное тому, что утверждает сторона обвинения. Однако сторона обвинения, чуть-чуть исказив смысл доказательства, говорит, что это доказательство доказывает именно то, что сторона обвинения считает установленным. Адвокат привёл примеры такого искажения стороной обвинения. Например, это может быть исключение из фразы только одного слова, когда фраза приобретает противоположный смысл. К четвёртой группе доказательств, которые использованы стороной обвинения, адвокат отнёс доказательства, которые свидетельствуют, по мнению стороны обвинения, о заинтересованности разных возглавляемых подсудимыми организаций. Адвокат привёл примеры. Например, если коммерческая организация заинтересована в получении прибыли, что предопределено гражданским законом, то, следовательно, подсудимый совершал преступления. Адвокат спрашивает, но разве это доказывает преступный характер действий подсудимого, разве это доказывает, что прибыль, которую получила организация, является незаконной? Адвокат изложил порочные методы доказывания стороной обвинения, рассказал о необоснованности утверждений стороны обвинения. Показал, что действия обвиняемого не содержат состава преступления. Адвокат поговорил о возмездных и безвозмездных сделках, о стоимости и номинальной стоимости, о цене номинальной и рыночной и сделал вывод, что закон никто не нарушал, а обвинительный орган закона не знает и руководствуется не законом, а представлениями о законе. Адвокат поговорил о фактах, оспариваемых сторонами и не оспариваемых. Адвокат ещё раз напомнил суду, что он анализирует предъявленное обвинение на предмет того, а есть ли состав преступления в деяниях его подзащитного. Далее адвокат анализировал всякие цифры, сопоставлял их и сделал вывод, что цифры выбраны обвинительным органом произвольно, без всякой возможности их осмысления, поскольку эти цифры неизвестно откуда появились в обвинительном заключении, а сторона обвинения никаких доказательств по этим цифрам не представила. Но даже те цифры, с которыми адвокат был согласен, тоже у адвоката вызвали недоумение. Правда, адвокат заявил, что, несмотря на путаницу в цифрах, ему иногда удавалось что-то распутать. Если обвинительный орган допускал ошибку, то адвокат показывал эту ошибку. Адвокат утверждал, что некоторые цифры он перепроверял. Также адвокат рассказал, как никто не уклонялся от уплаты налогов, а утверждения обвинительного органа бездоказательны. Более того, исследованные в судебном следствии доказательства [Примечание. То есть зачитанные вслух документы и выслушанные ответы свидетелей.] опровергли эти утверждения. Продемонстрировал подмену понятий стороной обвинения. Адвокат ссылался на доказательства, то есть на разные документы из материалов уголовного дела. Адвокат показал, что это абсурд считать налоговые льготы уклонением от уплаты налогов. Адвокат извинился, что, вероятно, слушать его утомительно для суда, но он должен выполнить свой долг до конца, высказать все соображения защитника, потому что его долг – защищать, а долг суда выслушать, учесть и принять, отвергнуть или частично принять соображения защитника. Адвокат пообещал сократить оставшуюся часть выступления. Адвокат напомнил о некоторых ходатайствах стороны защиты и сказал, что противозаконно настаивать на обвинении, если срок привлечения к уголовной ответственности истёк. Адвокат продемонстрировал, что его подзащитный невиновен также и потому, что непричастен к тем событиям, которые рассматриваются стороной обвинения как уголовного наказуемые преступления, а также потому, что в этих действиях нет состава преступления. Адвокат напомнил, что не содержится и что содержится в показаниях свидетелей, а также о том, о чём никто не говорил, и что усматривается из показаний свидетелей. Адвокат объяснил, как должны были поступать суды при рассмотрении спора о праве гражданском, как надо признавать сделки недействительными и поступать при признании сделки недействительной, то есть адвокат обрисовал законные пути. Адвокат раскрыл суду суть обвинения по двум статьям уголовного закона. Адвокат показал, что обвинительный орган обвиняет его подзащитного за одно и то же действие по двум статьям уголовного закона. Адвокат выразил недоумение, как можно одно и то же действие признавать одновременно и хищением, и нехищением. Адвокат высказался об идеальной совокупности преступлений и назвал указанное обвинение абсурдом. Адвокат показал искажение обвинительным органом сути ряда договоров, проанализировал понятия выручка, дивиденды, права акционеров. Адвокат указал на отсутствие обвинения в лжепредпринимательстве, что подтверждает ложность утверждений обвинительного органа. Адвокат объяснил содержание некоторых документов и показал, как это содержание было искажено обвинительным органом. Адвокат объяснил, что деньги не похищались, а зарабатывались. Адвокат сделал вывод, что причастность его подзащитного вообще к каким-либо событиям, которые обвинительный орган называет преступлениями, стороной обвинения не доказана, а наличие самого состава преступлений в деле опровергнуто материалами уголовного дела. На этом анализ дела был адвокатом закончен. В конце адвокат выразил надежду, что суд его услышал и понял, и найдёт зерно истины в словах стороны защиты. Адвокат при произнесении речи называл своего доверителя не иначе как по фамилии. [Примечание. Адвокат учинил полный синтаксический разгром обвинительного заключения.]

Казус. Речь адвоката 4 (объём речи 22 страницы) Адвокат предупредил, что он не предполагает широкой полемики со стороной обвинения. Адвокат пообещал привести доводы, которые покажут несостоятельность обвинения и необходимость вынесения оправдательного приговора подсудимому. Адвокат привёл доводы, из которых сделал вывод, что его подзащитный не уклонялся от уплаты налогов и не подделывал официальное документы. Адвокат описывал мнение обвинительного органа и показывал неправильность этого мнения. Адвокат обращался к авторитету Верховного суда, а также к Конституции России, вспомнил о презумпции невиновности. Адвокат сделал сопоставительный анализ разных редакций уголовного закона. Адвокат охарактеризовал своего доверителя как хорошего и нравственного человека, обладающего высокой квалификацией, а также сравнил его с некоторыми всемирно известными людьми. Адвокат сказал, что сторона обвинения ничего не доказала, показал, как сторона обвинения допустила ошибку в квалификации деяния и определении субъекта преступления. В конце адвокат процитировал несколько литературно-публицистических произведений и передал суду свои формулировки по обстоятельствам судебного расследования.

Казус. Речь адвоката 5 (объём четыре страницы) Адвокат раскрыл тему возбуждения уголовного дела и предъявления обвинений его доверителю. Адвокат продемонстрировал, как неправильно возбуждалось уголовное дело, как оно неправильно расследовалось, а также то, что по большинству предъявленных обвинений уголовные дела не возбуждались, а появились в результате выделения и присоединения уголовных дел. Адвокат сказал, что если сложить все технические ошибки, допущенные обвинительным органом, то получится, что всё уголовное дело – одна большая техническая ошибка. Адвокат пришёл к выводу, что обвинение не только необоснованно, но и незаконно. Адвокат коснулся вопроса о гражданских исках, заявив, что эти иски незаконны и необоснованны, хотя бы по той причине, что предъявлены ненадлежащему лицу. Адвокат высказал суждения по обоснованию своего мнения.

Казус. Отказ подсудимого от выступлений в прениях Подсудимый заявил, что он отказывается участвовать в прениях, и аргументировал свой отказ тем, что представителями стороны обвинения в обстановке вседозволенности и безнаказанности совершались беззакония и безнравственные поступки, и это не позволяет подсудимому опуститься до “равенства” со стороной обвинения и выступать с ответной судебной речью. Подсудимый назвал заявления представителя стороны обвинения безграмотными, а суждения примитивными, что свидетельствует о профессиональном невежестве и некомпетентности такого представителя. Когда суд обязал подсудимого не допускать обидных высказываний в отношении личности участников процесса, подсудимый сказал, что он говорит правильно. [Примечание. Подсудимый посчитал невозможным выступать в прениях не по тактическим соображениям формы доказывания своей невиновности в предъявленном обвинении. А по причинам нравственного неприятия прошедшего судебного расследования, в котором, по мнению подсудимого, были попраны сущностные основы права, проявлено неуважение к судебной власти, которая включает и основы отечественного правопорядка, и российские законы, и российские власти, лишь частью которых является судебная власть. Неисполнение кем бы то ни было правовых предписаний во время судебного расследования, выражение неприятия любых российских властей или существующего политического режима, либо признаваемых российским народом нравственных принципов есть проявление неуважения к Суду. Поэтому проявить неуважение к суду может любое лицо, находящееся в зале судебного заседания во время судебного расследования. Таким лицом может оказаться и сам судья. Назначение адвоката в судебном процессе – реагировать на проявление неуважения к суду в форме обращения внимания на это судей, в том числе если такое неуважение проявляет и сам судья. Указание на неправильные поступки и личностные качества участника процесса, в том числе судьи, не является проявлением неуважения к суду. Процессуальный закон специально предписывает адвокату делать заявления по поводу действий председательствующего в суде. Если для подсудимого были очевидны правонарушения в судебном процессе, что и послужило причиной его отказа участия в прениях, то почему адвокаты смиренно выступили с судебными речами и пытались что-то там опровергать и доказывать? Заявление подсудимого нельзя рассматривать отдельно от его адвокатов-защитников. Нужно исходить из предположения, что заявление подсудимого согласовано с адвокатами. Отсюда следует, что адвокатам следовало бы также отказаться участвовать в прениях с изложением причин такого отказа либо что подсудимый не должен был делать заявление об отказе выступать в прениях по причинам нравственного характера.]

Казус. О формуле приговора от адвокатов По окончании прений адвокаты предложили суду формулировки решений по вопросам, которые суд разрешает при постановлении приговора, на нескольких сотнях листах. [Примечание. Фактически объём предложенных стороной защиты формулировок приговора сопоставим с объёмом вынесенного впоследствии приговора. Такой объём формулировок содержит детальное опровержение утверждений обвинительного заключения. Если рассматривать уголовный процесс с позиции уголовного иска, то именно такие формулировки и должны являться основой состязательности, подлежать разбору в суде и относиться к категории состязательных бумаг. С точки зрения концепции уголовного иска, если обвинительное заключение считать формальным уголовным иском, то указанные формулировки стороны защиты будут опровержением обвинения, которое, следовательно, должно появляться в суде вслед за уголовным иском, и рассматриваться эти две состязательные бумаги должны последовательно. В противном случае, что и происходит сейчас, формулировки стороны защиты представляют не более чем памятку для суда, которая в большинстве случаев помогает суду сформулировать обвинительный приговор таким образом, чтобы избежать в нём противоречий для последующей устойчивости при обжаловании приговора стороной защиты.]

Примечание. В “деле Йукоса” обнаружены случаи, когда адвокаты были вынуждены заявить отказ от произнесения речей по причине превращения стороной обвинения при попустительстве суда стадии судебного следствия в абсурд.

Добавление. В заявлении об отказе от участия в прениях адвокат, в частности, указал: “Сторона защиты лишается всякой фактической возможности для защиты, когда государственное обвинение при попустительстве суда руководствуется принципом “виновность всегда несомненна”. Все, что мне было известно из предварительного расследования, это то, что моего доверителя обвиняют в хищении и легализации похищенного. Потом стало известно, что государственное обвинение требует лишить подсудимого свободы на длительный срок. Государственное обвинение не изложило существо обвинения, не раскрыло элементы состава преступления. Сторона обвинения так и не пояснила в суде, что было похищено и было ли что-либо похищено вообще. Вопрос о предмете доказывания ни разу не поставило государственное обвинение. Государственный обвинитель на протяжении всего судебного процесса не выдвинул ни одного обстоятельства, подлежащего доказыванию, и, соответственно, ничего не доказывал. Я ничего не могу сказать по поводу каких-либо доказательств, поскольку доказательств я не увидел и не услышал, а говорить о том, чего не видел и о чем не слышал, невозможно. На протяжении всего судебного процесса государственный обвинитель высказывал одни намёки. А намёки, как известно, не подлежат доказыванию, потому что они намёки. В ходе судебных заседаний стороной обвинения были вызваны десятки людей, которых называли свидетелями обвинения. Все эти свидетели рассказывали о своей прошлой жизни. Ни один из них не сообщил сведений, позволяющих заподозрить, что совершалось какое-либо преступление. Государственному обвинению было безразлично, каких людей записать в свидетели обвинения и о чём их допрашивать. Государственный обвинитель даже не вникал в суть событий. Все материалы уголовного дела состоят из документов и допросов свидетелей, которые не находятся в логико-правовой связи, позволяющей сделать вывод о каком-либо преступлении. Государственный обвинитель руководствуется не законом, а одной ему ведомой целесообразностью. Потерпевший отрицает, что у него было что-то похищено. Однако государственный обвинитель это не замечает и отдаёт суду фотокопии каких-то исков из другого уголовного дела, в которых даже не указаны ответчики. Поскольку в настоящем судебном процессе судебного следствия не проводилось и отсутствует процессуально-правовой предмет для профессиональной процессуальной защиты, я вынужден отказаться от участия в прениях сторон”. В другом случае невозможности участвовать в прениях адвокат, в частности, заявил: “Уголовный процесс един и непрерывен. По окончании предварительного следствия обвиняемому и его защитнику было позволено ознакомиться только с половиной томов уголовного дела. Таким образом, обвиняемого лишили самой возможности знать, в чём он обвиняется, заявлять ходатайства по окончании предварительного следствия и пользоваться всеми правами для своей защиты в суде. В таком процессуальном состоянии уголовное дело было передано в суд для судебного следствия. На стадии изложения предъявленного подсудимым обвинения государственный обвинитель из 800 листов обвинительного заключения зачитал несколько десятков страниц, на что было затрачено прокурором около четырёх часов. Излагая обвинение в форме зачитывания отдельных страниц из обвинительного заключения, прокурор так и не раскрыл, в чём обвиняется подсудимый, какие противоправные деяния он совершил. На попытки стороны защиты выяснить у прокурора, в чём состоит обвинение, последовал отказ прокурора. Прокурор мотивировал свой отказ тем, что он не обязан разъяснять и раскрывать ни суть обвинения, ни его содержание, даже если обвинение никому непонятно. Соответственно, если государственный обвинитель не пожелал раскрыть содержание обвинения, не указал на неправомерность деяний подсудимого, а только зачитал диспозиции двух статей из особенной части Уголовного кодекса России, то сторона защиты была вынуждена признать, что ей непонятно обвинение. И если обвинение для обвиняемых непонятно, то, следовательно, отпадает вопрос о признании или непризнании подсудимыми своей вины. Нельзя же осознанно говорить о том, что непонятно. Сторона обвинения не определила, в чём заключалась неправомерность вменяемых подсудимому деяний, то есть не указаны нормативно-правовые акты, которые нарушил подсудимый. Обвинение не потрудилось даже назвать потерпевшего. Любое хищение предполагает наличие потерпевшего от преступления. Отсутствие потерпевшего в уголовном деле, возбужденном и расследуемом по факту хищения, делает судебный процесс юридически неопределённым, даже бессмысленным, и ставит под сомнение сам факт хищения. Сторона обвинения также сокрыла, что и как было похищено. На стадии представления доказательств прокурор оглашал сведения, содержащиеся в документах, помещённых почти в двухстах томах материалов уголовного дела. Но прокурор ни разу не раскрыл доказательственное значение этих сведений, то есть какие обстоятельства, имеющие значение для уголовного дела, эти сведения доказывают, и какое отношение к уголовному делу имеют эти документы. Иными словами, сторона обвинения не продемонстрировала логической связи аргументов и тезиса. Нет доказательств со стороны обвинения – нет предмета для исследования защитой. Таким образом, прокурором нарушены принципы: непосредственности исследования доказательств, равенства сторон и презумпции невиновности. Презумпция невиновности предполагает, что сторона защиты не обязана доказывать своей невиновности. Прокурор же, устраняясь от определения обстоятельств, подлежащих доказыванию по уголовному делу, вынуждает сторону защиты, чтобы именно защита взяла на себя функцию по определению обстоятельств, имеющих значение для уголовного дела, и по доказыванию этих обстоятельств; чтобы защита доказывала свою невиновность, защищаясь от голословного, то есть бездоказательного обвинения. При таких обстоятельствах защитник не может реализовать своё право по исследованию оглашенных прокурором документов, поскольку прокурор скрыл их процессуальное назначение. На стадии представления доказательств стороной защиты было сделано заявление о том, что поскольку стороной обвинения не определены подлежащие доказыванию обстоятельства, то у стороны защиты нет предмета для доказывания, то есть сторона защиты не может подтверждать или опровергать какими-либо сведениями неизвестные обстоятельства. Что касается гражданских исков, то они юридически не существуют. На эти иски никак нельзя процессуально реагировать, потому что в них ничего нет: нет содержания, нет доказательств требования. Вопрос об исках во время судебного следствия ни разу не поднимался. Это не иски. Это опять неизвестное. А о неизвестном нельзя судить. В силу изложенных доводов адвокат не может реализовать предоставленное ему право участвовать в прениях и выступить с судебной речью. Адвокат вынужден отказаться от участия в прениях”.

Добавление. О равноправии сторон. Ещё раз провозглашена состязательность в уголовном процессе. Решено, что сторона защиты и сторона обвинения пользуются равными правами перед судом. Следовательно, если сторона обвинения может задавать какие-либо вопросы подсудимому, конечно, для выяснения важных для судебного расследования обстоятельств (фактов), то и сторона защиты может задавать вопросы стороне обвинения, в частности государственному обвинителю по обстоятельствам обвинения, для разъяснения обвинения, в первую очередь по противоправности и объективной стороне деяния. Если сторона обвинения отказывается разъяснить обвинение, то предполагается, что обвинение непонятно стороне защиты. Сторона защиты утрачивает саму возможность участвовать в состязательном судебном процессе. Для стороны защиты судебный процесс на этом фактически прекращается, и следует пассивное ожидание заключительного судебного акта (приговора).

<< | >>
Источник: Воробьев А.В. и др.. «ДЕЛО ЙУКОСА» КАК ЗЕРКАЛО РУССКОЙ АДВОКАТУРЫ (комплексное исследование в защиту российской адвокатуры и правосудия). Москва, 2008год, 800 стр.. 2008

Еще по теме Глава 3. Об имитировании адвокатами подписки о неразглашении:

  1. СТРУКТУРА ИССЛЕДОВАНИЯ
  2. Глава 3. Об имитировании адвокатами подписки о неразглашении
- Авторское право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Антимонопольно-конкурентное право - Арбитражный (хозяйственный) процесс - Аудит - Банковская система - Банковское право - Бизнес - Бухгалтерский учет - Вещное право - Государственное право и управление - Гражданское право и процесс - Денежное обращение, финансы и кредит - Деньги - Дипломатическое и консульское право - Договорное право - Жилищное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История государства и права - История политических и правовых учений - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Маркетинг - Медицинское право - Международное право - Менеджмент - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право зарубежных стран - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предпринимательское право - Семейное право - Страховое право - Судопроизводство - Таможенное право - Теория государства и права - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Экономика - Ювенальное право - Юридическая деятельность - Юридическая техника - Юридические лица -